На лице Калюжного мелькнула ироничная ухмылка — то еще для мичмана повышение.

— Служу Советскому Союзу, — козырнул он.

Кравченко протянул руку. Калюжный пожал.

Сашка тем временем ткнул Кольку в бок:

— Слыхал? Все как командир говорил — скоро он лейтенантом станет, Петро — сержантом, а значит нам надо сделать так, чтобы я стал ефрейтором.

— А че это ты ефрейтором? — возмутился Колька. — Нет уж, я лучше сам на ефрейтора навоюю.

— Да какой тебе ефр… — возмутился в свою очередь Сашка, но я перебил.

— Тс!

— Красноармеец Вакуленко, выйти из строя!

Боец вышел из рядов первого взвода и получил благодарность перед строем и представление к медали. За ним ротный наградил благодарностью еще восемь человек, повысил ефрейтора из второго взвода до сержанта, отдельно поблагодарил политрука Мальцева и распустил строй.

— А почему тебе ниче не дали, командир? — подколол Владимир. — Я думал тебе всегда положено.

— Сидорин! — раздался сзади голос старлея.

Ухмыльнувшись, я подмигнул усатому и пошел на зов:

— Здравия желаю, товарищ лейтенант.

— Тебя Рудько в штаб дивизии вызывает. Телега — в десять.

Желудок сжался, сердце пропустило удар, по спине побежали мурашки. Особист — это плохо в любом случае, потому что если на тебя кто-то завел папочку, папочка уже никуда не денется.

— Так точно, — уныло козырнул я. — Спасибо, товарищ лейтенант.

— Да ладно тебе, — вполне человечно улыбнулся он. — Я про тебя писал кое-что туда, — он указал на небо.

Комбату писал то есть.

— Преступлений и нарушений за тобой нет, прямо из детдома в армию, негде просто. Ну контузило, ну забыл, ну и что? Вон какое отделение у тебя героическое, на самое острие ставить можно и быть спокойным — любую задачу выполните.

В самом деле, чего я переживаю? Меня че, в яму посадят и пытать будут? Зачем? Уверен — просто в папочку нужна еще одна страница для отчетности.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — улыбнулся я в ответ.

— Свободен, — махнув рукой, он направился к штабной землянке.

Ну а я — к бойцам, сходу подколов Калюжного:

— Поздравляю с повышением, товарищ мичман.

Мужики заржали.

— Та шо с вас, пехтуры взять, — гордо отмахнулся он, и мы со смехом пошли домой, в землянку.

Повозка была почти пуста. Возница — незнакомый мужичок лет пятидесяти, с бородой, в гражданском полупальто. Как-то словно само собой получилась так, что Калюжный поехал со мной — сел на доски, прислонившись спиной к мешку.

— Поехали? — спросил возница.

— Поехали.

Я залез, сел рядом с Калюжным. Возница цокнул лошади. Поехали.

Километров двенадцать до дивизионного штаба. Ехали по дороге, через рощу акаций, потом через поле. Утро холодное, не ветер — просто холодно. Я застегнул шинель.

— Васько, — сказал Калюжный.

— М?

— Ты не дергайся.

— А я не дергаюсь.

— Дергаешься. Я вижу.

— Да? — удивился я.

Я подумал. Действительно — пальцы на коленях постукивают. Ну-ка цыц — старлей и Петро дело говорят, дергаться не надо.

— Просто неприятно как-то, — смог выразить я.

— Та оно понятно. Кому ж приятно к особисту ехать? Особенно когда не за чем-то конкретным, а так — просто посмотреть.

— Откуда знаешь, что просто посмотреть?

— А если б за конкретным — тебя бы под конвоем, а не на телеге с дедом.

— Ну-ну! Ишь, деда нашел! — обиделся возница. — Ты ж мне в сыновья не годишься даж — староват.

— Та я ж по-доброму, — ответил Калюжный.

— Так и я не со злом, — хмыкнул «не дед».

— Память тебе отшибло, — переключился на меня Петро. — Какой спрос?

Уже, наверное, весь батальон, а то и выше знают о моей «контузии». Знают, в меру сил сочувствуют, но подвоха никто не ждет — репутация.

— А что после — то у тебя в порядке. Кравченко подтвердит, Бережной подтвердит, Мальцев подтвердит. Даже Кулик, я думаю, подтвердит.

— Кулик?

— А чо? Шутки шуткой, а у Кулика к тебе уважение есть. Он мне один раз сказал. Не при тебе, конечно.

— Так и сказал? — не поверил я.

— Ну не так, — ухмыльнулся Калюжный. — Когда вы по трещотки сходили, бачив — «Сидорин на каждой деревне как у себя».

Я хмыкнул:

— Так это про деревню.

— Это — про умение с людьми. — Калюжный посмотрел на меня. — Главное — они тебя видят, Васько. Не как контуженного, а как командира. Это — щит.

— Думаешь?

— Знаю.

Дед обернулся, посмотрел на нас:

— Чей-то у вас разговоры какие-то мутные? Кто кого уважает, кто кому щит. А этот вообще ехать боится, — кивнул на меня.

— Война идет, товарищ, — ответил я. — Муть со всех сторон подымает. Не боись — мы вон те три твои мутных мешка разгрузить поможем.

— А че «мутные»? — заерзал он. — Мешка как мешки! Сам разгружу, чей не дед.

Он отвернулся и принялся ласково ругать лошадь.

Штаб дивизии был расположен в селе, в бывшей школе: двухэтажный, кирпичный, с побелёнными стенами. У входа — часовой, проверил мои документы, кивнул на вход:

— Капитан Рудько, второй этаж, дверь налево в конце коридора. Сначала к секретарю. Один, — посмотрел на собравшегося было пойти за мной Петро.

Калюжный пожал плечами, сел на крылечко сбоку от часового и достал кисет, а я вошел внутрь. Пахло мокрой штукатуркой и керосином. На первом этаже плакаты с красноармейцами, частью — старые, времен Гражданской, рабочие столы в две линии, бойцы в форме — кто пишет, кто говорит по телефону. По лестнице — второй этаж. Узкий коридор, по обеим сторонам двери. Слева в конце — дверь без таблички.

Перед ней на лавке сидели двое. Молодой боец с забинтованной рукой и мужичок в форме без знаков различия.

Я сел на лавку рядом. Боец с рукой посмотрел на меня:

— К Рудько?

— К Рудько.

— Долго.

— Сколько?

— Я уже час сижу.

— А ты по какому?

— Раненый. Документы потерял в бою. Без документов лежать в санчасти нельзя — вот я в очереди на оформление новых. Сижу.

— Лучше документы посеять, чем сапоги например, — откинулся я на стену и вытянул ноги. — Документы — личные, а сапоги — народное имущество.

Юмора не понял ни раненый, ни «беззначный». Первый похлопал глазами, а второй молча глазел в пол. Я подумал, что он или хорошо «не отсвечивает», или качественно сломался, и теперь сломанным ему жить до конца его дней.

Через пятнадцать минут из двери Рудько вышел старшина с папкой, кивнул мужичку:

— Заходи.

Мужичок встал, поправил пилотку, зашёл. Дверь закрылась.

Я сидел и ждал, не пытаясь снова заговорить с раненым.

Через сорок минут мужичок вышел. Лицо — такое же, без выражения. Прошёл мимо меня, по лестнице вниз. На меня не посмотрел.

Старшина снова открыл дверь:

— Сидорин Василий?

— Так точно.

— Заходи.

Я зашёл.

Кабинет был обычный. Стол, шкаф с папками, два стула — один у стола, второй напротив. Окно — одно, занавешенное светлой шторой. На столе — стакан чая в подстаканнике, бумаги, чернильница. Лампа керосиновая, незажжённая — день за окном.

Рудько сидел за столом. Не изменился — худой, серые глаза, гимнастёрка свежая, петлицы синие. Перед ним — папка, открытая. В папке — бумаги.

— Сидорин. Садись.

Я сел на стул напротив. Положил пилотку на колени.

— Хорошо доехал?

— Штатно, товарищ капитан.

Едва заметно усмехнувшись, он поделился:

— А мне ротный твой писал, что-то вроде «не запугивай мне сержанта, ему еще воевать».

— Приятно, — признал я. — А вы собираетесь запугивать?

— Поговорить нужно, — поправил он.

Я молчал, Рудько демонстративно-медленно положил перед собой коричневую папку с тесемками, развязал, открыл, достал лист и положил перед собой:

— Я почитаю, а ты — слушай.

Я кивнул.

— Характеристика. Из детдома «Красный Маяк» города Краснодара. Составлена в марте сорок первого, при выпуске в армию.