Но кое‑что меня радовало и вселяло надежду. Слова Ши были правдивы – регенерация действительно ускорялась под воздействием постоянных травм, и если в первый день на восстановление отрубленной кисти у меня уходило около часа, то к концу первой недели я уже отращивал её минут за двадцать, а к концу второй, и вовсе за десять. Чудовищное зрелище того, как кости растут по миллиметру, попутно обрастая мышцами и кожей.
Но мучителя это всё равно не устраивало.
– Ты слишком медленно восстанавливаешься, – неодобрительно качал он головой, в момент, когда я, поднявшись с пола после очередного избиения, пытался отдышаться. – В настоящем бою враг не будет ждать, пока твои кишки втянутся обратно в живот, он просто наступит тебе на голову и пойдёт дальше, радуясь лёгкой победе. Ты, должен понять простую истину: твоя регенерация, это не повод подставляться под удары, а последний шанс, к которому ты прибегаешь только тогда, когда понимаешь, что другого варианта нет. Например, можешь пропустить удар, нанизавшись на меч и вгрызться в горло противнику зубами, в момент, когда он думает, что победил. Но нельзя полагаться на неё как на основную тактику, и тем более бравировать ей, потому что сильный практик может попросту уничтожить твоё тело целиком.
Тут он был прав. Мне нечего было ему возразить, особенно всопминая силу того же мастера Чэна, превращавшего целые кварталы в ледяные статуи, поэтому, заталкивая свои возражения себе же в глотку, я стискивал зубы, проглатывал вместе с кровью очередную горсть пилюль, которые он запихивал мне в рот, и снова поднимался на ноги. И делал это в первую очередь потому, что у меня не было альтернатив. Я, конечно, мог лежать на холодном камне, но всё к чему бы это привело, только к тому, что меня бы начали избивать ногами, превращая в мешок плоти, наполненный сломанными костями, а я ещё не оставил надежду вцепиться ему в глотку.
Раз в сутки Ши прерывал тренировку на несколько часов, и в эти моменты в комнату вносили еду: огромные куски жареного мяса, ещё дымящиеся и источающие такой аромат, что у меня, даже после всех пыток, начинало урчать в животе, и я, как голодный пёс, бросался к этой пище, забывая о гордости и достоинстве.
Однако, даже получить еду нельзя было просто так. Я должен был доказать, что достоин этого права, и конечно же сделать в драке. Поэтому мы снова начинали сражаться, только теперь уже на кулаках. И я дрался, потому что голод, оказывается, был не менее страшным мучителем, чем безумный магистр. Из положительного, научился очень быстро отращивать выбитые зубы и теперь мне был не страшен кариес.
– Еда – это топливо, – в первую же кормёжку проговорил мастер, наблюдая, за тем, как я, как дикий зверь, вгрызаюсь в мясо, разрывая его зубами и заглатывая огромными кусками, не обращая внимания на то, что горячий жир стекает по подбородку и капает на пол, смешиваясь с моей же кровью. – Без неё ты не сможешь восстанавливаться достаточно быстро. Конечно, существуют пилюли, способные заменить любую еду, и сейчас ты по большей части держишься именно на них, – намекнул он на целые горсти, которыми меня пичкал. – Но настоящее мясо ничто не заменит.
Я слушал его, жуя очередной кусок, и понимал, что в его словах есть смысл, потому что после еды я действительно чувствовал прилив сил. Регенерация, которая и так была ускоренной, начинала работать ещё эффективнее.
Даже начал привыкать к тому, что боль заставляет меня становиться сильнее и быстрее. Это пугало меня больше, чем любые пытки, потому что внутри меня росло что‑то тёмное, что‑то, принадлежавшее тёмному практику, чьё наследие я безуспешно пытался отвергнуть.
Периодически ловил себя на мысли, что было бы не плохо, если бы я снова мог трансформировать ногти в острые когти и тогда это стало бы сюрпризом для моего учителя. Я бы вырвал его сердце и с удовольствием полюбовался на выражение его лица, когда он осознал бы, что ученик превзошел мастера.
Так дни сменялись ночами, и я перестал замечать разницу между ними, и единственным мерилом времени стали для меня приёмы пищи и периоды между ними, когда магистр либо избивал меня до полусмерти, либо, что случалось гораздо реже, давал мне возможность отдышаться, сидя в позе лотоса в центре помещения, и поглощая энергию ци, которая, казалось, исходила из самих стен.
Первая ступень, которую я, как оказалось, уже прошёл, даже не заметив этого, заключалась в простом выживании. Всё, что нужно было сделать, это не умереть от болевого шока в первый же день и не сойти с ума от осознания собственной беспомощности. Сущий пустяк для меня, учитывая, через что мне уже пришлось пройти. Как прокомментировал ступень Ши, когда я спросил его об этом в короткий период спокойствия, на этом этапе нужно было принять простую истину, что в этом мире сила решает всё, а мораль, сострадание, человеколюбие и прочие человеческие слабости – это всего лишь цепи, которые мешают практику подняться на следующую ступень, и что те, кто не готов их разорвать, обречены на жалкое существование внизу пищевой цепочки.
Я с его словами не был согласен, но мне хватило мозгов придержать их при себе. Пусть… Пусть говорят что угодно, но я всё выдержу и тогда посмотрим, кто смеётся последним.
Вторая ступень оказалась сложнее. На ней Ши, в отличие от первой ступени, в которой скорее избивал меня показывая насколько я слаб, тут заставлял сражаться, и под этим словом он понимал бескомпромиссный обмен ударами, в котором я, даже зная, что не могу причинить ему вреда, должен был бить так, будто от каждого моего удара зависела моя жизнь. Как обычно, поясняя при этом, что, если ты не готов убивать, ты не готов и жить, и любая половинчатость в бою ведёт только к глупой смерти.
Тут трудно было не согласиться, поэтому я бил, бил и бил, и с каждым разом мои удары становились быстрее и точнее, но, несмотря на то, что некоторые удары достигали цели, я даже не мог поцарапать магистра, что наводило меня на мысль, что в первый день нашего знакомства он попросту позволил мне ранить его, подыгрывая. Но я не позволял этим мыслям взять вверх над собой, потому что иначе всё, что я делал – было бы бессмысленно. И тогда мне оставалось бы только лечь и смиренно помереть.
Третья ступень ознаменовалась тем, что в какой‑то момент я перестал замечать момент, где заканчивается одна тренировка и начинается следующая, и моё тело, начало двигаться на рефлексах, без участия сознания, ведомое лишь инстинктом и желанием выжить.
Ши, заметив это, лишь довольно ухмыльнулся и сказал, что я наконец‑то начинаю понимать, что такое настоящий бой, когда тело действует быстрее мысли, и что до тех пор, пока я не научусь отключать свой разум в критические моменты, я никогда не достигнут того уровня, на котором смогу противостоять по‑настоящему сильным противникам, потому что разум, со всеми его сомнениями, страхами и иллюзиями, самая большая слабость человека, и от неё нужно избавляться так же безжалостно, как от гниющего куска плоти.
Четвёртая, пятая, шестая ступень были просто более жестокой версией предыдущих, и магистр будто наслаждался тем, как я корчусь на полу, пытаясь восстановиться после очередной, травмы, монотонным голосом вдалбливая мне очередные нотации про необходимость принятия боли, чем лишь бесил меня.
И я, грешным делом, думал, что хуже быть не может, но на седьмой ступени он показал мне новые оттенки боли. Он отбросил в сторону оружие, поднял вверх руки, и они окутались тёмной дымкой. А затем он попросту вырвал из меня клок плоти, оставив часть этой энергии в ране, отчего её начало жечь так, словно он плеснул кислотой. Проблема была в том, что в этих местах даже регенерация справлялась в разы хуже и раны заживали так долго, словно я снова оказался в чертогах в первый же день.
Но к моей вящей радости, эта ступень продолжалась недолго, потому что в один момент я заметил, что организм адаптировался и начал пожирать эту тёмную дымку, с новой силой подстёгивая регенерацию. Заметивший это магистр довольно хмыкнул и устроил настоящий пир. В комнату принесли так много еды, что я ел до отвала, а потом ещё и впервые за долгое время полноценно спал.
