Его челюсть сжимается, когда я подхожу ближе, но он остается на месте. Мускул там дергается — старая примета, которую я привыкла запоминать.

Челюсть сжимается, когда он пытается сохранить контроль.

Пальцы сжимаются, когда он подавлен.

Взгляд устремляется к выходу, когда ему нужно бежать.

Я останавливаюсь, когда между нами остается расстояние в три фута. Достаточно близко, чтобы увидеть изменения, которые внесла в него тюрьма, и достаточно далеко, чтобы я не могла поддаться отчаянному желанию протянуть руку и убедиться, что он реален.

Слова застревают у меня в горле. Вопросы. Обвинения. Все то, что я так и не успела сказать. Почему он оттолкнул меня, почему не сопротивлялся, почему сдался.

Когда я открываю рот, из меня ничего не вырывается. Ни звука. Только воздух и призрак его имени.

Он не двигается. Может быть, он надеется, что я пройду мимо и сделаю вид, что не видела его, чтобы он мог вернуться к той жизни, которую он создал для себя после освобождения.

Но для этого уже слишком поздно.

— Лили. — Его голос грубее, чем я помню. Глубже. Гравий и дым превратились в звук.

При звуке моего имени из его уст что-то внутри меня широко раскрывается и раскалывается пополам. Я пытаюсь заговорить, но ничего не выходит, только обиженный звук, который не принадлежит ни к одному известному мне языку.

Что бы вы сказали тому, кто разбил вам сердце? Тому, кто забрал с собой частички вас, когда уходил, и никогда не вернул их обратно?

Машина проезжает слишком близко, сигналит, и он вздрагивает. Легкое движение, почти незаметное. Это такая реакция, которую большинство людей не заметили бы. Но я вижу это. Я все еще наблюдаю за ним так же, как раньше, — отмечая каждое микровыражение, каждое движение мускула, каждый намек, который может дать мне доступ к тому, о чем он думает.

— Ты вернулся. — Мой голос чужой. Тонкий, напряженный и неправильный.

Глупые слова. Конечно, он вернулся. Он стоит прямо здесь, передо мной. Но, похоже, я не могу получить доступ ни к одной из дюжины речей, которые отрепетировала за эти годы. Гневные речи, грустные речи, те, где я спокойна и собранна и показываю ему, как хорошо я справлялась без него.

Он отводит взгляд, ища что-то за моим плечом. Мускул на его челюсти снова дергается.

Тишина между нами такая тяжелая, что в ней можно утонуть. Раньше он свободно владел тишиной. Одним взглядом он мог сказать больше, чем большинство людей тысячей слов. Раньше я это понимала. Теперь это язык, на котором я разучилась говорить.

— Почему? — Это слово вырывается прежде, чем я успеваю его остановить. Это звучит грубо, вырвано прямо из моего сердца, кровоточит по всему пространству между нами.

Почему ты вернулся? Почему сейчас?

Мускул на его челюсти снова напрягается. Его пальцы сгибаются. Его вес меняется. На секунду мне кажется, что он действительно может заговорить. Его губы приоткрываются. Его грудь расширяется при вдохе.

Потом ничего.

— Где ты остановился? — Не знаю, почему спрашиваю.

Его горло шевелится, когда он сглатывает.

— Сидар-стрит.

Сидар-стрит? В этой части города полно домов, стоимость которых превышает мой годовой доход. Исторические дома с профессионально благоустроенными дворами.

В этом нет смысла. Ничто из этого не имеет смысла.

Где-то хлопает дверца машины. Кто-то желает спокойной ночи мистеру Уилсону. Мир продолжает вращаться, не обращая внимания на то, что я стою здесь, на тротуаре, утопая во всем, что хочу сказать.

Его поза слишком напряженная. Он свернулся, ожидая, что что-нибудь хрустнет, готовый убежать. Но он этого не делает. Он остается там, где стоит, не глядя на меня, в то время как пространство между нами заполняется призраками.

Мимо проходит группа подростков, они слишком громко смеются. Он делает шаг назад, и паника разгорается в моей груди. Он уходит. Он собирается исчезнуть.

Снова.

— Не надо! — Слово вырывается из меня прежде, чем я успеваю запихнуть его обратно.

Его глаза встречаются с моими. И на одну-единственную, обрывочную секунду я вижу его. Мальчика, который раньше читал, как дышал. Того, кто носил слова, как броню, и выводил поэзию на моей коже кончиками пальцев. Потом это ушло. Заменено чем-то более холодным.

Он поворачивается и уходит… и я позволяю ему.

Я стою там, замерев, и смотрю, пока он не исчезает за углом. Пока мои глаза не начинают гореть от того, что я не моргаю. Пока мои ноги не перестанут угрожающе подкашиваться подо мной.

Я не помню дорогу домой, но моя квартира кажется меньше, чем должна быть, когда я вхожу. Мой телефон жужжит. Это будет Кэссиди или мама.

Я позволяю ему звонить.

Выживание — это не навык, которому учатся ради развлечения. Это проникает в ваши кости, становится частью вашего дыхания, калькулятором, подсчитывающим каждое ваше движение. Это инстинкт, который постоянно шепчет в глубине вашего разума. Постоянное подспудное чувство голода, нужды и точное знание того, сколько места тебе нужно занять в мире, который тебя там не хочет.

По средам библиотека открыта только до 4:30. Это дает мне полтора часа, чтобы посидеть у батареи и понежиться в тепле. Мое обычное место в дальнем углу — радиатор слева от меня, аварийный выход в двенадцати шагах позади меня и вся комната в поле моего зрения. Ножка стола шатается, когда я ставлю свою сумку на пол, ее левая задняя ножка короче остальных.

Миссис Карсон передвигается между стеллажами со своей тележкой, расставляя книги по полкам. Она не останавливается и не задает вопросов. Она просто кивает, когда наши взгляды встречаются, и иногда оставляет горячий чай возле моего локтя, когда проходит мимо. Вчера это был «Эрл Грей». Мелочь, которая ей ничего не стоит, но значит все.

Все, что она видит, — это студента, который читает, а не ребенка, которому больше некуда пойти. Она улыбается, когда я просматриваю книги. Иногда она рекомендует названия. На прошлой неделе это был Керуак. До этого — Воннегут. Я нашел их на столе вместе с запиской: «Это может тебе понравиться».

Мой блокнот остается спрятанным под обложкой «Консервный ряд». Внутри мои настоящие заметки. Страница за страницей данных о выживаемости. Адреса. Оценка рисков. Все рассчитано до мельчайших деталей, потому что одна ошибка может означать, что вы не будете есть несколько дней.

На тридцать седьмой странице есть подробный план погрузочной площадки за магазином Фельдмана — угол обзора камеры наблюдения, слепая зона возле мусорного контейнера, расписание, когда они выбрасывают хлеб вчерашней выпечки. На сорок второй странице показан маршрут от школы до фабрики в обход Мейн-стрит, где люди из школы могут узнать меня и задать вопросы. На восемнадцатой странице перечислены торговые автоматы, которые иногда выходят из строя, выплевывая лишнюю мелочь или дополнительный пакет чипсов, если ударить по ним под нужным углом.

Я выучил все это наизусть, но все равно записываю. Когда видишь это на бумаге, это становится реальностью.

Обед — это еще один тщательный расчет. Наука не брать слишком много, оставаться незаметным, когда воруешь. Одно яблоко, когда официантка поворачивается, чтобы наполнить салат-бар. Половинка рулета, взятая с брошенного подноса. Правильный баланс потребности и осмотрительности.

Потребовались недели, чтобы привыкнуть к школьному ритму. Когда меняются смены. Чего учителя не замечают. Кто оставляет еду.

Я наблюдаю. Я жду. И беру только то, чего не будет хватать.

Иногда я ловлю себя на том, что занимаюсь математикой — подсчитываю потребление калорий в сравнении с затраченной энергией, взвешиваю, стоит ли риск употребления двух фруктов вместо одного дополнительного питания.

А потом появляется она.

Иногда я замечаю, что она наблюдает за мной, когда думает, что я слишком поглощен чтением, чтобы заметить. Я не совсем понимаю почему. Любопытство, может быть. Она как будто пытается понять меня, потому что я не вписываюсь в те четкие категории, к которым она привыкла.