Звенит таймер духовки. Она достает хлеб, и кухню наполняет аромат розмарина и чеснока. На мгновение все кажется почти нормальным. Как в любое другое воскресенье. Но потом я ловлю на себе ее взгляд, когда она думает, что я не смотрю.

— Накрывать на стол?

Я вытираю руки и достаю тарелки из буфета. Хорошие, потому что сегодня воскресенье, вместе с тканевыми салфетками, которые она вышила много лет назад. Я сервирую два места, оставляя третье место пустым.

Прошло четыре года с тех пор, как умер папа, а я все еще могу представить его за столом. То, как он откидывался на спинку стула и слушал, когда мы с мамой обсуждали сложные темы. Он никогда не вставлял свое слово, пока его не просили, он никогда не принимал ничью сторону.

Мне бы это сейчас пригодилось. Эта устойчивая, спокойная уверенность в том, что все получится само собой.

— Вина? — Мама показывает бутылку красного.

— Пожалуйста.

Она наливает, и мы садимся. Лазанья, как всегда, превосходна. Слои пасты, соуса и сыра с хрустящими краями по краям, которые я всегда любила.

— Дочь Наташи пошла в детский сад. Ты ее видела? — Наташа — одна из маминых соседок.

— Она в комнате бабочек с Клэр. В этом году у меня дети — морские звезды.

— О, точно. Как поживает тот маленький мальчик? Томми, не так ли? Тот, у которого были проблемы с обустройством?

— Лучше. Мы нашли кое-что, что помогает ему. Теперь у него есть свой тихий уголок, и мы работаем с его мамой над рутиной.

Она кивает, как будто это самая захватывающая вещь, которую она услышала за весь день.

Часы на стене тикают. Снаружи проезжает машина, музыка доносится через закрытые окна. Мама крутит обручальное кольцо. Привычка, которая появилась у нее после смерти отца. Она делает это, когда волнуется. В конце концов, она откладывает вилку.

— Лили. — Ее голос мягок. — Нам нужно поговорить об этом.

— Нет, не стоит.

— Да, стоит. — Она переводит дыхание. — Я знаю, что с тобой не все в порядке.

Я не могу проглотить комок в горле.

— Я в порядке.

— Милая…

— Я сказала, что со мной все в порядке. — Слова вырываются резко.

Она долго молчит, изучая мое лицо. Читая все, что я пытаюсь скрыть.

— Ты выглядишь так, словно не спала. Твои глаза опухли. И ты гоняешь еду по тарелке вместо того, чтобы есть. Ты не в порядке.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала? — Моя вилка со звоном падает на тарелку. — Что встреча с ним снова уничтожила меня? Что я не могу перестать думать об этом? Что семь лет спустя я все еще… — Я сжимаю губы, усиленно моргая.

— Что «все еще»?

— Ничего. Это не имеет значения.

— Это явно важно. — Она тянется через стол, но я отдергиваю руку, прежде чем она успевает прикоснуться к ней.

— Пожалуйста, мы можем просто поесть?

— Лили…

— Чего ты хочешь от меня? — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. — Ты хочешь, чтобы я сказала, что покончила с этим? Что я двигаюсь дальше? Я двигаюсь дальше. У меня есть карьера. У меня есть друзья. У меня есть жизнь, которая не имеет к нему никакого отношения.

— Тогда почему ты разваливаешься на части?

У меня нет ответа. Или, может быть, есть, но я просто не хочу произносить это вслух.

— Я беспокоюсь о тебе, милая. Прошлый раз разбил тебя на куски. Тебе потребовались годы, чтобы снова собрать себя воедино.

— Я знаю.

— Так что же произойдет, если ты впустишь его обратно, и он сделает это снова?

— Я не позволю ему вернуться! Я столкнулась с ним на улице. Вот и все.

Она не выглядит убежденной.

— Правда?

Я встаю, мне нужно двигаться, и подхожу к окну, чтобы посмотреть в сад.

— Ты не понимаешь.

— Тогда помоги мне понять.

Я поворачиваюсь к ней лицом.

— Каждый в этом городе сам решал, кто он такой. Нарушитель спокойствия. Преступник. Тот, кому здесь не место. И они обращались с ним так, словно он уже был в чем-то виноват еще до того, как совершил что-то плохое.

— Милая…

— Ему было семнадцать, когда он впервые приехал в город, мама. Семнадцатилетний бездомный и голодающий. И все просто… отворачивались. Учителя увидели, что он заснул на уроке, и написали ему предупреждение, вместо того, чтобы спросить, есть ли у него безопасное место для сна. Директор называл его нарушителем спокойствия каждый раз, когда он конфликтовал с Дэном, вместо того чтобы позвонить кому-нибудь, кто действительно мог бы ему помочь.

— Я не знала, что все так плохо.

— Никто этого не делал… А если и делал, то им было все равно. Потому что если бы ты действительно посмотрела… Если бы ты действительно увидела, что происходит… тогда тебе пришлось бы что-то с этим делать. И гораздо легче отвернуться и сказать себе, что это проблема кого-то другого.

— Это не…

— Честно? Нет, это не так. — Мой голос дрожит. — Весь этот город подвел его. Мы все подвели. И когда он, наконец, совершил что-то отчаянное, все сказали: «Видишь? Мы знали, что он плохой».

— Милая, ты не можешь спасти всех.

— Я не пыталась спасти его. — Я скрещиваю руки на груди, обнимая себя. — Я просто пыталась увидеть его. Относиться к нему как к человеку, который что-то значит. Этого было недостаточно.

— Это чуть не уничтожило тебя, когда он ушел.

— Он не уходил! — Теперь я кричу. — Его арестовали.

— Прости. Я знаю. И это было ужасно. Но сейчас я беспокоюсь о тебе. Я знаю, чего тебе это стоило, когда ты не смогла ему помочь.

— Я больше не та девушка.

— Нет. Это не так. Но у тебя все еще ее сердце.

Лазанья остывает на наших тарелках. Вино стоит нетронутым рядом с ними. Октябрьское солнце окрашивает все вокруг в золотистые тона.

— Мне нужно идти. — Я прохожу мимо нее, хватая свою сумочку с того места, где оставила ее на стойке.

— Лили, подожди… — Она хватает меня за руку. — Я не пытаюсь причинить тебе боль. Я просто … Я помню, на что это было похоже.

— Я тоже помню.

— Правда? — Ее хватка усиливается. — Потому что я не уверена, что ты понимаешь. Я не думаю, что ты помнишь, как все было плохо. Как я боялась за тебя. Просто… будь осторожна. Это все, о чем я прошу.

Она провожает меня до двери.

— Позвони мне завтра?

— Я так и сделаю.

— О, Лили? — Она касается моей щеки. — Я люблю тебя. Ты знаешь это, да?

Я прислоняюсь к ее ладони всего на мгновение. Затем отступаю, потому что, если я не уйду сейчас, я могу окончательно развалиться на части.

— Я тоже люблю тебя, мама.

Дорога домой проходит тихо. Я выбираю долгий путь домой, избегая Мейн-стрит и Сидар-стрит, избегая любого места, где я могла бы случайно увидеть его. Подъезжая к своему многоквартирному дому, я паркуюсь на своем месте и смотрю на свою квартиру через лобовое стекло.

Если я собираюсь пережить его пребывание здесь, мне нужно посмотреть правде в глаза. Я не могу убежать от этого, прячась за планами уроков и вечерами в кино. Я не могу притворяться, что прошлое не имеет значения.

Потому что это имеет значение.

Последние из студентов выходят из здания, их шаги затихают вдали. Я делаю вид, что переставляю вещи в своем шкафчике, но мой взгляд по-прежнему прикован к выходу.

Останься. Смотри. Подожди.

Сегодня что-то не так. Я наблюдаю за ним достаточно долго, чтобы распознать признаки. На последнем уроке он вцепился в парту так, что побелели костяшки пальцев. В какой-то момент его карандаш замер на середине предложения во время викторины, зависнув над страницей, как будто он забыл, как составлять слова. Его глаза постоянно закрывались во время лекции мистера Эдвардса, и я уверена, что это было больше, чем просто усталость. Казалось, он боролся за то, чтобы оставаться в сознании.

За обедом он не потянулся за половинкой сэндвича, который кто-то оставил на столике у двери в кафетерии, хотя я видела, как он на нее уставился.