Пять лет взаперти научили меня большему, чем просто выживанию. Я изучил все, что было в тюремной библиотеке, и Эдвардс принес мне то, чего не было у них, — учебники по инженерному делу, руководства по электрике, строительные нормы и правила, схемы водопровода. Знания были единственным, что они не могли отнять, поэтому я копил их. Выучил это наизусть. Сделал это своим так, как ничто другое быть не могло. Мне разрешили пройти курсы, получить квалификацию, а затем, как только меня выпустили, я провел два года на строительных площадках, превращая всю теорию в опыт. Я узнал, как здания сочетаются друг с другом, как работают системы и как построить что-то долговечное.
Но это другое дело.
Это не просто очередная работа, на которой я могу отработать свое время и уйти в конце дня. Просто еще один парень с молотком и чеком на зарплату. Предполагается, что это навсегда. Мое.
Слово застревает у меня в горле.
Наверху, в спальне, на которую я занял, моя спортивная сумка стоит на полу у двери, все еще упакованная и готовая для того, чтобы я схватил ее и убежал. Я не открывал ящики комода и ничего не вешал в шкаф. Я даже не застелил кровать купленными ранее простынями.
Луна прорезает серебряные квадраты на полу сквозь окна, которые нужно вымыть. Пересекаю комнату, сажусь за стол, который, должно быть, поставил здесь Эдвардс, и достаю бумагу, чтобы составить список того, что мне понадобится в хозяйственном магазине. Материалы. Инструменты. Каждый предмет — еще одно звено в цепи, привязывающей меня к этому проекту, к этому дому, к этому городу.
Снаружи проезжает машина, фары освещают стену яркой дугой. Я напрягаюсь, сердцебиение учащается, пока я борюсь с желанием найти укрытие и исчезнуть до того, как свет найдет меня.
Тюремные рефлексы. Те, что проникают так глубоко, что становятся частью вашей системы, срабатывая, хотите вы этого или нет.
Но это не прожектор, обыскивающий двор в поисках заключенных, находящихся вне пределов. Это не охранники, совершающие обход, или заключенные, ищущие неприятностей. Это просто субботнее ночное движение, кто-то едет домой с ужина, или из кино, или еще куда-нибудь, куда ходят нормальные люди в выходные вечера.
Я добавляю в список плотные шторы.
Мои руки снова трясутся. Я прижимаю их к столу, ощущая твердое дерево под ладонями.
— Что ты задумал, Эдвардс? — Вопрос звучит грубо, адресованный мертвецу, который не может ответить… или может? Это то, о чем говорится в письме, которое я еще не вскрыл?
Я спускаюсь вниз и нахожу его там, где оставил, на кухонном столе. Одним резким движением я разрываю конверт.
Ронан,
Интересно, сколько времени прошло, прежде чем ты распечатал это письмо. Я надеюсь, что твое упрямство не мешало тебе читать это слишком долго, потому что я уверен, что у тебя есть вопросы, которые ты не задавал Митчеллу.
Я сглатываю от точности его слов.
Поэтому позволь мне ответить на них здесь, зная, что где бы ты ни читал это, ты находишься там, где, по твоему мнению, тебе безопасно сосредоточиться на моих словах.
Мне следовало сделать больше. Я знаю, что говорил это раньше. И не раз. Но это правда, и чувство вины с которым я буду жить до конца своих дней. Конечно, если ты читаешь это, то этот день пришел и ушел. Ирония этого не ускользнула от меня.
Ты не был таким невидимым, каким тебе кажется. Я видел, как ты спал в библиотеке. Я видел, какой ты худой и как иногда по утрам у тебя трясутся руки. Я видел, что ты всегда носишь одну и ту же одежду.
Я хотел бы сказать, что это было потому, что я не видел этого, пока ты не ушел, но это было бы ложью. Я видел все так, как это произошло, и ничего не предпринял.
Мои пальцы сжимаются, сминая края бумаги.
Я сказал себе, что это не мое дело. Что если бы ты попал в беду, ты бы попросил помощи. Какое-то время я был уверен, что у тебя есть член семьи, который, по крайней мере, предоставит тебе кровать для сна.
Этого не было. Даже Лили не могла дать мне этого.
Я был неправ. Мы все были неправы. Но к тому времени, когда я понял, насколько все плохо, ты уже ушел.
Ушел. Такое короткое слово для обозначения того, что произошло. Для спирали отчаяния, которая заставила меня потянуться за чем-то, что привело меня в наручники.
Мне следовало прийти к тебе раньше. Мне следовало сделать больше, чем просто приносить книги и говорить об истории. Ты восстановил себя там. И я очень горжусь тем, что могу видеть человека, которым ты стал. Но ты заслуживаешь большего, чем просто выживание.
Этот дом напоминает мне о тебе. Над ним нужно поработать, но у него хорошие кости. Итак, теперь он твой, вместе со всем, что я приготовил для тебя.
От этого сравнения у меня перехватывает горло.
Поверь мне, когда я говорю, что условия, которые я поставил, призваны помочь тебе, а не причинить боль. Это не благотворительность, и я сделал это не из чувства вины. Я хочу дать тебе возможность показать недалеким людям, что ты гораздо больше, чем они о тебе думают.
Этот дом даст шанс построить что-то свое. Потрать шесть месяцев. Почини то, что сломано. В конце концов, что бы ты ни решил, дом твой. Никто не сможет отнять его у тебя.
Но просто подумай обо всем. Может быть, не все нужно оставлять похороненным. И иногда ты можешь создать дом в месте, о котором никогда не думал, что сможешь.
Последние строки пробивают все защиты, которые у меня остались. Я перечитываю последние слова снова и снова.
Впервые он появился через три месяца после моего тюремного заключения. Я сидел молча в тот первый визит, и во второй, и в третий. Но он продолжал возвращаться. Неделя за неделей, месяц за месяцем. Он приносил книги. Чтобы занять мои мысли.
Я никогда не понимал, почему он беспокоился. Почему учитель истории тратил свое время на ребенка, который уже доказал всем, что он прав относительно того, кем он стал. Я все еще не понимаю.
Точно так же, как снова увидеть Лили, я чувствую, что меня бросают на глубину, когда я не умею плавать.
И вот так мои мысли возвращаются к ней.
Девушке, которая сохранила мне жизнь, когда я должен был умереть на той заброшенной фабрике. Которая любила меня, несмотря на все причины не делать этого.
Она где-то в этом городе. Может быть, в нескольких улицах отсюда. Она может быть достаточно близко, чтобы я мог подойти к ее двери, если позволю себе. Пока я здесь, с указаниями из загробного мира построить жизнь в городе, который будет удивляться, почему этот изгнанник осмелился вернуться.
Завтра я должен буду начать воплощать это в жизнь и превратить план Эдвардса во что-то реальное. Я пойду в хозяйственный магазин и встречусь с людьми, которые меня помнят. Я буду слышать шепот, видеть пристальные взгляды и чувствовать осуждение маленького городка, преследующее меня по каждой улице.
Но сейчас я стою на этой кухне и пишу списки, которые становятся длиннее с каждой строчкой, почерком, который становится все более дрожащим, потому что либо это, либо думать о ней и о вопросе, который она мне задала.
Почему?
Глава одиннадцатая
ЛИЛИ
Сон накатывает волнами. Мои простыни скручены вокруг ног, влажные от пота, несмотря на прохладный воздух, проникающий через окно. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его стоящим там, на Мэйн-стрит, с напряженными плечами, сжатыми в кулаки пальцами, смотрящим на меня так, словно он увидел привидение. Или, может быть, это я видела призраков.
Мой будильник показывает 4.47 утра, Мышцы шеи ноют, а глаза горят от усталости и слез, которые не перестают литься.
Коробка воспоминаний стоит открытой на моем прикроватном столике. Я слишком много раз раскладывала содержимое, пытаясь создать схему, которая могла бы объяснить то, что я чувствую. Заметки в хронологическом порядке, затем по типу, затем по интенсивности воспоминаний, которые они вызывают. Я снова тянусь за ними, вываливая все себе на колени. Одна из записок падает на землю, и я наклоняюсь, чтобы поднять ее.
