Теперь, когда угроза миновала, мои руки трясутся, адреналин уходит. Я засовываю их в карманы, пытаясь скрыть это.

И тут до меня доходит.

Я хочу остаться здесь.

Осознание этого выбивает меня из колеи.

Когда это произошло? Когда это перестало быть просто еще одним временным местом существования? Когда я начал желать большего, чем просто выживания?

Но я хочу. Я хочу построить здесь жизнь. Я хочу закончить работу, начатую Эдвардсом. Я хочу доказать, что я лучше, чем они меня помнят.

— Ты выглядишь так, будто тебе нужен кофе. — Том уже направляется обратно на кухню. — И, может быть, немного настоящей еды. Держу пари, ты не завтракал.

Я смотрю, как он ходит по кухне, и в моей груди разрастается незнакомое чувство. Это неудобно, неуклюже, но реально. Я чувствую себя незащищенным, уязвимым до такой степени, что мне хочется отступить.

Я не знаю, как это сделать. Как принять помощь и поверить, что, возможно, только возможно, я не так одинок, как думал. Все внутри меня хочет убежать, оттолкнуть его и спрятаться там, где никто не сможет увидеть, как сильно это потрясло меня.

Том включает кофеварку, как будто это рутина, которой мы следовали годами… и я позволяю ему. Потому что мне не нужно разбираться во всем этом прямо сейчас. Может быть, мне просто нужно научиться позволять кому-то стоять рядом со мной, пока я пытаюсь.

Голос в моей голове шепчет, что это не может продолжаться долго. Ничего хорошего никогда не получается. Каким-то образом я все испорчу, или вселенная найдет способ вернуть то, чего я осмелился позволить себе хотеть.

На данный момент я замолкаю и сажусь за стол, принимая кофе, который Том ставит передо мной — горячий, черный, именно такой, как я люблю, — и принимая его компанию.

Я провожу остаток выходных, прячась в своей квартире. Кэссиди остается со мной, спит на моем диване и будит меня каждые несколько часов, как предписал доктор. Швы на моей губе натягиваются при каждом движении, являясь постоянным напоминанием о том, что произошло. Синяк расползается по моей щеке фиолетовыми и желтыми оттенками, его невозможно скрыть, сколько бы тонального крема я ни пыталась нанести.

Мама звонит три раза в субботу днем и шесть раз в воскресенье. Я смотрю на ее имя на экране и переключаю каждый звонок на голосовую почту. Кэссиди отвечает на звонки, когда мама вместо этого пытается дозвониться, говоря ей, что я плохо себя чувствую, что мне нужен отдых и что я позвоню ей через пару дней.

Где-то в субботу звонит полиция и спрашивает, хочу ли я выдвигать обвинения. Я отвечаю, что нет. В этом нет смысла. Я знаю, что Дэн не хотел ударить меня, и хотя я зла на него, я не собираюсь разрушать его жизнь из-за ошибки, которую он совершил.

К тому времени, когда наступает утро понедельника, пульсация в моем лице уже не такая сильная. Швы все еще видны, но я подобрала лучший оттенок консилера, чтобы скрыть самые сильные кровоподтеки. Отметины на моем горле, которые Ронан оставил там в пятницу вечером, ничто по сравнению с тем беспорядком на моем лице. Блузка с высоким воротом легко прикрывает их.

Я смотрю на себя в зеркало в ванной, пытаясь увидеть то, что увидят все остальные. Учительница, ставшая жертвой насилия? Женщина, сделавшая неправильный выбор? Та, чье суждение следует подвергнуть сомнению? Или жертва того, что оказалась не в том месте не в то время?

Поездка в школу совсем не занимает времени, и голос директора Мартинес прорезает утреннюю тишину, как только я переступаю порог.

— Мисс Глэдвин. В мой кабинет, пожалуйста.

Я иду за ней по коридору мимо пустых классов и досок объявлений. Двое учителей прерывают разговор, чтобы посмотреть, как я прохожу. Я смотрю вперед, спина прямая, и пытаюсь не обращать внимания на то, как пересохло у меня во рту.

Она закрывает за нами дверь в свой кабинет и жестом приглашает меня сесть. Выражение ее лица непроницаемо, когда она занимает свое место за столом. Я не упускаю из виду, как ее взгляд задерживается на моем лице, оценивая нанесенный ущерб.

— Сегодня утром я получила несколько телефонных звонков, касающихся вас. — Она кладет руки на стол. — Миссис Уолш была особенно красноречива. Она слышала довольно подробный отчет об инциденте, произошедшем возле «Фламинго» в пятницу вечером между вами и человеком, которого она называет известным преступником.

Жар поднимается по моей шее, обжигая лицо. Кейт и Эми, должно быть, позаботились о том, чтобы все услышали их версию событий. Вот так новости распространяются в этом городе. Это начинается с перешептываний в кафе, продуктовом магазине или баре, затем распространяется по социальным кругам, становясь все драматичнее с каждым пересказом, пока не доходит до таких людей, как Беверли Уолш, которая точно знает, как использовать информацию.

— И, конечно, есть еще инцидент возле «Уилсона» в субботу утром. — Ее голос остается спокойным и профессиональным. — Понятно, что некоторые родители обеспокоены.

— Я не…

Она поднимает руку.

— Прежде чем мы продолжим, я должна упомянуть, что миссис Уолш уже созвала экстренное заседание школьного совета.

Конечно, она это сделала. Беверли Уолш состоит в школьном совете дольше, чем я живу на этом свете. Она относится к нему как к своему личному королевству, используя влияние как оружие.

Мои пальцы сжимаются в кулаки на коленях, ногти впиваются в ладони. Я заставляю свой голос звучать ровно.

— В том, что произошло в субботу, нет моей вины. Я пыталась остановить драку.

— Проблема не в том, что произошло, Лили. — Ее голос немного смягчается. — Дело в восприятии. Ты преподаешь в детском саду. Родители детей защищают своих детей, и когда до них начинают доходить слухи…

— Какие слухи? — Я хочу, чтобы она произнесла это вслух.

Она перекладывает какие-то бумаги на своем столе.

— По словам миссис Уолш, в пятницу вечером вас видели в том, что она назвала компрометирующей позой с Ронаном Оливером. Она была довольно… подробна в своем описании.

Мое лицо горит еще сильнее. Воспоминание о теле Ронана, прижатом к моему, о его руках, его рте, о холодной стене переулка у моей спины … Я отталкиваю это, но не раньше, чем меня снова захлестывает жар. Стыд смешивается с гневом, смешивается с призраком желания, о котором я не хочу думать.

— В моей личной жизни нет ничего…

— Твоя личная жизнь становится заботой школы, когда это происходит публично. — Она вздыхает. — И когда это касается кого-то с историей Ронана.

— Это было семь лет назад! Ему было восемнадцать, и он был бездомным.

— Я знаю. — Она выглядит усталой, старше, чем на прошлой неделе. — Но ты же знаешь, как устроен этот город. Миссис Уолш уже говорит об «оценке моральной пригодности».

В комнате становится теснее, воздух становится плотным.

— Потому что меня видели с кем-то, кого они решили возненавидеть много лет назад?

— Потому что ты несешь ответственность за маленьких детей, и родители сомневаются в твоем суждении. — Она выдвигает ящик стола и достает какие-то бумаги. — Инцидент возле «Уилсона» только усугубил ситуацию. Мать Сары Мерфи состоит в родительском комитете. Она довольно громко заявляла, что не хочет, чтобы ее дочь училась в классе с кем-то, кто… — Она неопределенно указывает на мое лицо.

— Кто-то, кто что? — Мой голос срывается, несмотря на мои усилия контролировать его. — Был ранен, пытаясь остановить насилие? Или кто-то, кто осмелился позаботиться не о том человеке?

— Лили. — Она наклоняется вперед. — Я пытаюсь помочь тебе. Возьми небольшой отпуск. Дай всему успокоиться и дай синякам время сойти.

— Вы хотите, чтобы я осталась дома? — У меня горят глаза. — Потому что то, что я пострадала, выглядит плохо?

— Потому что прямо сейчас миссис Уолш делает тебя мишенью. — Она перекладывает бумаги через стол. — Возьми неделю. Оплачиваемый отпуск. Дай всем время, чтобы узнать новые сплетни. Не потребуется много времени, чтобы что-то еще привлекло их внимание. И дай себе время прийти в себя.