— Это ничего не меняет.

— Я знаю. Я не защищаю его. Я просто говорю, что, возможно, это сложно для вас обоих.

Сложно. Для этого есть одно слово. Разрушительно было бы точнее.

Даже душераздирающе.

Но и сложно тоже.

Мы сидим в тишине, попивая кофе. Кэссиди не пытается заполнить тишину, она просто остается рядом со мной, ее плечо близко к моему — напоминание о том, что я не одна. Через несколько часов мне придется предстать перед мамой и притворяться, что я не трещу по швам. Но она увидит меня насквозь. Она всегда видит.

Но прямо сейчас я позволяю себе опереться на плечо своей лучшей подруги. Моя голова опускается, и она подвигается, чтобы приспособиться ко мне. От нее пахнет лимонным гелем для тела и кофе.

— Я построила целую жизнь. У меня есть карьера, которую я люблю. Ученики, которые зависят от меня. У меня есть друзья. Я счастлива, Кэсс… По крайней мере, я думала, что счастлива.

— Ты счастлива. Это не отменяет этого.

— Разве нет? — Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее. — Потому что прямо сейчас я чувствую, что все, что я создала, просто… декорация. Сцена, на которой я выступала… и в ту секунду, когда он появляется, все разваливается. Что это говорит обо мне?

— Ничто не развалилось на части, Лил. Все по-прежнему там, ждет тебя. Все это означает, что ты любила его. Это говорит о том, что ты человек, а люди не отключают свои чувства просто так, потому что проходит время.

— Я хочу отключить их. Я не хочу ничего чувствовать. Я хочу, чтобы он был незнакомцем, чтобы я могла пройти мимо него, не испытывая подобных чувств.

— Но ты не можешь.

— Нет. — Слово выходит прерывистым. — Я не могу.

— Мне нужно привести это место в порядок, прежде чем я пойду к маме. — Я выпрямляюсь. Мое тело протестует, затекшее от слишком долгого сидения в одном и том же положении.

— Хочешь, я поеду с тобой к твоей маме? Я бы не отказалась от ее лазаньи. И моральной поддержки для тебя, конечно. Хотя в основном лазанью.

— Нет. Но, может быть, после? Приходи, мы могли бы сходить в кино. Мы можем посмотреть что-нибудь бессмысленное, со взрывами или говорящими животными… или и то, и другое.

— Договорились! — Она встает, потягиваясь.

— Но я собираюсь выбрать фильм. Никаких грустных фильмов о потерянной любви и искуплении, или о несчастных влюбленных. На самом деле, ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало бы о чьей-то тоске.

Я смеюсь, и это звучит почти искренне.

— Прекрасно. Ты можешь выбирать.

— Я думаю о супергероях. Что-то, где единственная драма заключается в том, кто лучше выглядит без рубашки.

— Идеально.

Воскресные рассветы серые и холодные. Я не спал. Я был слишком взвинчен от встречи с Лили, от всего, что пыталось заполонить мою голову. Вместо этого я провел ночь, составляя списки, пытаясь понять, с чем именно Эдвардс меня оставил.

Теперь солнечный свет пробирается по деревянному полу, который годами не полировали, высвечивая слои пыли и запущенности. При дневном свете дом кажется другим — больше, пустее и с проблемами, которых я не заметил прошлой ночью.

Я беру свой блокнот и отправляюсь в подвал. Строительные работы научили меня начинать с фундаментов — с вещей, которые поддерживают все остальное. Воздух здесь, внизу, густой и влажный, с запахом старого бетона и затхлой воды. Мои ботинки шлепают по неглубокой луже у подножия лестницы.

Проводя рукой по стене фундамента, я нащупываю трещины и отчетливую текстуру тех мест, через которые просачивается вода. В некоторых местах бетон твердый, но углы говорят о другом. Повреждения от воды подкрадываются оттуда, где дренаж вышел из строя, темные пятна указывают на ее медленное проникновение.

Я приседаю, прижимая ладонь к холодному бетону. Влага просачивается сквозь него. Фундамент можно восстановить, но с ним нужно поработать. Ничего такого, с чем я не смог бы справиться.

Электрическая панель выглядит оригинально для дома, с древними предохранителями там, где должны быть автоматические выключатели. Когда я открываю крышку, моя челюсть сжимается. Все хуже, чем я думал. Обернутая тканью изоляция, хрупкая от старости. Когда-то кто-то вставил алюминиевую проволоку, вероятно, в семидесятые, когда это было дешево. В смеси с медью он представляет собой стандартную пожароопасность.

Я провел месяцы в тюрьме, изучая электрические коды. Запоминал размеры проводов и расчеты нагрузки, потому что это было чем-то, чем можно было заполнить часы между подсчетами. Читал о правильном заземлении, сидя в камере. Теперь это знание имеет значение.

— Первоочередная задача, — бормочу я, добавляя это в растущий список. Не могу безопасно запускать электроинструменты, пока это не будет исправлено.

Каждой проблеме отводится отдельная страница в блокноте, где перечисляется не только то, что нужно исправить, но и как. Вместе с тем, с чем я могу справиться, в сравнении с тем, на что могут потребоваться разрешения. Это все знания, которые я получил, находясь взаперти, а затем работая на строительных площадках.

Печь включается со звуком, похожим на звук захлебывающегося металла. Тепло проникает через древние вентиляционные отверстия, принося резкий запах пыльной гари из заброшенных змеевиков. Это еще одна вещь, которую потребуется заменить до того, как зима действительно вступит в свои права.

Моя рука скользит по странице, набрасывая планировку дома. У каждой комнаты своя схема с отмеченными проблемами. Я начинаю подсчитывать затраты в уме. Проволока, распределительные коробки, выключатели. Ежемесячное пособие покроет расходы на материалы, если я буду осторожен и не буду торопиться. Особенно если я смогу сделать все это сам. Это ключ. Затраты на рабочую силу растут. Нужен кто-то, кто готов пачкаться и выполнять работу. Кто-то, кто понимает, что иногда единственный путь вперед — это снести все и начать сначала.

У меня есть время и знания.

Проблемы серьезные, но не невозможные. Я уже проделывал все это раньше на зданиях других людей. На этот раз это мое. Я рисую временную шкалу внизу страницы. Шесть месяцев. Это то, что дал мне Эдвардс. Шесть месяцев, чтобы сделать это место пригодным для жизни.

Я теряю счет времени, когда иду по дому, комната за комнатой.

В гостевой ванной я открываю кран, и трубы вздрагивают, прежде чем из них брызжет вода цвета ржавчины. Герметик вокруг ванны черный от плесени. Когда я прижимаюсь к стене, гипсокартон прогибается, сообщая мне, что за ним есть повреждения от воды. Унитаз качается на прогнившем фланце пола.

Спальни в лучшем состоянии, но окна с одинарными стеклами. Я пытаюсь открыть одно, и шнур створки лопается, окно падает с такой силой, что разбивается стекло.

В помещении, которое могло быть кабинетом, по потолку со всех сторон расползаются пятна от воды.

На чердак можно попасть по выдвижной лестнице в коридоре второго этажа. Когда я поднимаюсь наверх, пылинки танцуют в луче света от голой лампочки. Я думаю, что изоляция оригинальная, от проводки у меня руки чешутся вырвать ее всю, а по полу разбросан мышиный помет.

Несмотря на все работы, необходимые для строительства дома, сама конструкция прочная. Как сказал Эдвардс, у нее хорошие кости.

Проходят часы. Мои руки и одежда становятся грязными, мышцы протестуют от сгибания, скручивания и лазания по узким пространствам, но список проблем становится более четким и определеннее, что облегчает их распределение в порядке приоритетности.

Я возвращаюсь на первый этаж, проверяю оконные рамы, когда улавливаю аромат ванили, смешанный с пылью. Это просто игра воздуха, может быть, что-то осталось в старых занавесках. Но на секунду мне снова восемнадцать, я запускаю руки в ее волосы, а она дышит мне в шею.

Я изо всех сил отбрасываю воспоминания и заставляю себя сосредоточиться на окне передо мной.

Я не буду думать о ее голосе, произносящем мое имя на Мэйн-стрит. Я не буду думать о выражении ее лица.