Мой разум кричит мне отойти и оставить их флиртовать. Я должна делать что угодно, кроме как стоять здесь и смотреть, пока он позволяет им соревноваться за его внимание. Я заставляю себя сделать шаг назад, и его глаза снова встречаются с моими. На этот раз они не отрываются, пока Эми прижимается ближе, а Кейт проводит пальцами по его руке.

Он наблюдает за мной, пока я наблюдаю за ними, и полуулыбка на его губах становится еще мрачнее.

— Сегодня вечером мы идем выпить во «Фламинго», — говорит Эми, ее голос понижается. — Раньше это был бар «Салливан», но теперь там новое руководство. Теперь у них коктейли намного вкуснее. Тебе стоит присоединиться к нам.

— Это могло бы быть весело. — Согласие Кейт сопровождается еще одним намеренным выпадом в его адрес. — Давай покажем тебе, как сильно изменился город.

— Может быть, в другой раз. — Он по-прежнему не смотрит на них, и я не могу дышать от интенсивности его взгляда, который пронизывает меня насквозь.

— Запиши хотя бы мой номер. — Эми достает квитанцию и что-то нацарапывает на ней ручкой из сумочки. — На случай, если ты не будешь так занят, разыгрывая из себя разнорабочего в этом большом доме в полном одиночестве.

— И мой. — Кейт достает свою бумагу и хватает ручку. — Я могу устроить тебе настоящую экскурсию по… городу.

Он берет оба номера, не глядя на них, складывает один раз и засовывает в карман. Я помню, как он делал это в старших классах. Я подсовывала заметки в его шкафчик, учебники, карман куртки, когда он не смотрел. Аккуратно сложенные листки бумаги с цитатами и каракулями на них.

Он складывал их таким же образом и убирал обратно. И теперь он делает это с их номерами прямо у меня на глазах.

В этот момент Эми, кажется, понимает, что он смотрит не на них. Она поворачивает голову, следуя за его взглядом.

— Лили! — Ее улыбка становится еще шире. — Посмотри, кого мы нашли. Он неплохо выглядит, не так ли?

Выражение его лица мгновенно меняется. Наигранная терпимость исчезает, и черты его лица становятся жестче.

— Мы как раз уговаривали его прийти сегодня вечером. — Голос Кейт источает нежность. — Тебе стоит присоединиться к нам. В память о старых временах.

— У меня есть планы. — Я выдавливаю слова замершими губами.

— Твоя потеря. — Рука Эми гладит руку Ронана. — Тем больше нам достанется.

Она знает. Боже, она точно знает, что делает. Дело не в том, что Ронан сейчас кажется ей привлекательным. Речь идет о том, чтобы доказать, что она может забрать то, что принадлежало мне.

Пока она смотрит на меня, Ронан делает шаг вперед.

— Мне пора идти. — Он шагает ко мне так быстро, что я не успеваю убраться с его пути достаточно быстро, и его плечо задевает мое, когда он проходит мимо. Контакт длится меньше секунды, и от него по всему моему телу пробегают искры. Он исчезает за углом и не оглядывается.

— Что ж. — Улыбка исчезает с лица Эми, как только он скрывается из виду. — Я люблю мужчин, которые притворяются недотрогами. Это делает все намного веселее.

— Ты видела, как напряглись мышцы на его руке, когда я прикоснулась к нему? — вздыхает Кейт. — Такой вкусный.

— Пожалуйста. — Голос Эми сочится презрением. — Как будто ты знаешь, что с ним делать, если сцепишь его.

Я бросаю свою тележку, не желая больше слушать ничего из того, что они хотят сказать. Их смех следует за мной по проходу, смешиваясь с перешептыванием других покупателей, когда я спешу мимо.

На улице октябрьский ветер пробирается сквозь мою куртку. Я игнорирую это, мои руки дрожат, когда я вожусь с ключами. Они выскальзывают у меня из пальцев раз, другой и со стуком падают на землю.

— Пиздец. — Слово выходит ломаным.

Мое внимание привлекает какое-то движение, и я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ронан останавливается рядом с «Хондой», держа пакеты с продуктами в одной руке. Я молюсь каждому богу, о котором я слышала, чтобы он сел в машину и уехал, не увидев меня. Вместо этого он поворачивается и смотрит прямо на меня.

Маска снята. Представление для публики окончено. Есть только он, смотрящий на меня через десять футов парковки, и воспоминания о том, как его руки перебирали мои волосы, как мое тело прижималось к его, когда он прижимал меня к стене, заполняют мой разум.

Мои губы приоткрываются. Я не знаю, что собираюсь сказать. Может, ничего, а может, и все. Мой язык высовывается, чтобы облизать нижнюю губу, и он опускает глаза, следуя за движением. На секунду мне кажется, что он может подойти ко мне. Затем он отворачивается, садится в свою машину и уезжает.

Я стою там, застыв, наконец-то сжав ключи в дрожащей руке, и смотрю, как он выезжает задним ходом со своего парковочного места. Я остаюсь на месте, пока его задние фары не исчезают за углом, и только тогда сажусь в свою машину. Ключ дважды не попадает в замок зажигания, прежде чем мне удается вставить его в щель. Я поворачиваю его не сразу. Я просто сижу, уставившись в никуда.

Мой лоб опускается на руль, и с закрытыми глазами я вижу все это снова. Рука Эми на его руке, Кейт прижимается к нему всем телом, его глаза все время смотрят на меня.

И что хуже всего? Мне хотелось подойти к ним и сказать, что он мой, и они не имели права так к нему прикасаться.

Но он не мой. Он ясно дал это понять на своем крыльце, когда сказал мне, что я легкая добыча, а потом поцеловал меня и оттолкнул.

Так почему же, наблюдая, как другие женщины прикасаются к нему, он чувствует себя тонущим?

Я завожу машину, прежде чем успеваю совершить какую-нибудь глупость. Что-нибудь вроде того, чтобы вернуться на Сидар-стрит и умолять его прекратить мучить нас обоих.

Продуктовый магазин уменьшается в моем зеркале заднего вида. Я оставила там тележку, полную продуктов. Покупки на полнедели, брошенные в отделе с хлопьями.

Мне все равно.

Все, о чем я могу думать, — это то, как он смотрел на меня. И даже зная, что он сделал это нарочно, даже видя манипуляцию такой, какая она есть…

Это все еще работало.

Наступает декабрь. Холод проникает сквозь заводские стены, проникает в бетон и сталь, делая хрупким все, к чему прикасается. Мое дыхание виднеется передо мной даже днем, выделяясь небольшими облачками в доказательство того, что я все еще дышу.

Я не могу вспомнить, когда мне в последний раз было тепло. К тому времени, как жара в школе рассеивает онемение моих пальцев, день подходит к концу, и пора уходить. У меня кашель и постоянная боль в груди, которая никак не проходит.

Я должен попытаться найти место потеплее, но сюда никто не приходит… Ну, никто, кроме нее, и она не заберет те немногие вещи, которые у меня есть. Итак, я остаюсь на месте и каждый раз, закрывая глаза, думаю, не открою ли я их на следующее утро. Эта мысль напоминает, что мне нужно проверить, какие припасы у меня остались.

Ящик, который я использую как стол, скрипит по полу, когда я отодвигаю его в сторону. Мои руки дрожат, когда я вытаскиваю незакрепленную плитку из пола. Мое сердце проваливается в желудок. Пространство под ним пусто. Вся еда, которую я припас, исчезла. Я прижимаю ладони к глазам, пока под веками не начинают плясать пятна.

Подумай.

Сегодня понедельник. Я съел яблоко, половину пачки крекеров и батончик гранолы. Крысы могли бы это съесть. Или, возможно, я неправильно подсчитал количество съеденного в постоянном состоянии истощения, в котором живу. Возможно, я съел батончик гранолы и не помню, мой мозг слишком изголодался, чтобы запоминать каждый отчаянный кусочек. Это был не первый случай, когда голод заставлял меня делать вещи, о которых я потом забывал.

Я откидываюсь на спинку стула, уставившись на пустую яму, и тянусь за одеялом, которое нашел за магазином «Гудвилл». Оно очень слабо защищает от холода. Оно было выброшено, слишком поврежденное, чтобы продавать, но это было лучше, чем ничего, поэтому я взял его. Теперь я все равно заворачиваюсь в него, туго натягивая на плечи, и пытаюсь удержать то немногое тепло, которое еще излучает мое тело.