Первые звуки детских голосов доносятся из окон как раз в тот момент, когда в дверях появляется Дженни из приемной. Она практически вибрирует на месте, как всегда, когда у нее появляются сплетни, которые она не может сдержать. Ее глаза блестят, и она делает то, при чем раскачивается вперед на цыпочках, как будто новость может физически сама собой сорваться с ее губ. Мои губы подергиваются, и мне приходится сдерживать смех, пока я жду, когда она заговорит.

— Ты не поверишь, кого Сара только что видела входящим в офис Митчелла.

Я продолжаю отмерять капли воды.

— Опять мистер Питерсон? С кем его застукали в постели на этот раз?

— Не мистер Питерсон. Ронан Оливер.

Мерный стаканчик выскальзывает из моих пальцев. Голубые бусинки рассыпаются по полу, закатываясь под столы и стулья. Звук их ударов о линолеум слишком громкий в тишине, наступившей после ее слов. Гром отдается у меня в ушах, и мое зрение затуманивается, а дыхание перехватывает где-то между легкими и горлом. Я хватаюсь за край стола, впиваясь ногтями в гладкую ламинированную поверхность, пока давление не доходит до запястий.

Должно быть, я ослышалась. Она не просто произнесла это имя. Она не может быть серьёзной.

— Что? — Слово выходит сдавленным.

Дженни присаживается на корточки, чтобы собрать несколько ближайших к ней бусин.

— Сара открывала офис, когда он вошел. Она сказала, что сначала не узнала его. Он выглядит совершенно… ну, он выглядит по-другому. Но секретарша Митчелла назвала его по имени, и… — Она колеблется, вероятно, наконец вспомнив все, что произошло перед его уходом … все, о чем шептались в этом городе несколько месяцев спустя.

Конечно, она помнит. Каждый помнит версию того, что произошло, даже если никто из них не знает всей правды.

Я заставляю себя дышать и медленно разжимаю пальцы, затем опускаюсь на колени, чтобы убрать бусины.

— Мне нужно закончить подготовку к приезду детей. — Мой голос звучит слишком высоко, слишком бодро.

— О, Лили. — Ее голос нежен. — Прости. Я забыла. Ты…

Забыла? Я сдерживаю пронзительный смех. Она не забыла. Никто в этом городе ничего не забывает.

— Я в порядке. — Я пересчитываю бусинки, пока беру их в руки.

Семь.

Восемь.

Девять.

— Это было давно. Мы были просто детьми. — Я поражаюсь тому, как отстраненно это звучит. Как эти слова отвергают то, что произошло тогда, как нечто несущественное для меня.

Дженни высыпает собранные бусинки в сенсорную коробку, затем выпрямляется.

— Мне лучше вернуться в офис. Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Я киваю, и она спешит прочь. Вероятно, чтобы поделиться новостью с другими до начала занятий, с людьми, которые вспомнят разные фрагменты истории, которую, как им кажется, они знают. Они будут строить догадки, шептаться и создавать свою собственную версию того, что это значит, что он вернулся.

Почему он вернулся?

Я запихиваю воспоминания о темноволосом, темноглазом мальчике с синяками под глазами обратно в ментальный ящик, в котором я их храню.

В последний раз проверяя комнату на наличие разбросанных бусин, я останавливаюсь, чтобы достать горсть из-под стола. Каждая, которую я беру, прохладная на ощупь, твердая и реальная. Я сосредотачиваюсь на этом, а не на том, как сдавило мою грудь, на комке в горле, на жжении в глазах и тошнотворном ощущении в животе. Но тут мой взгляд падает на календарь, приколотый к стене.

Семь лет.

Я потратила семь лет, строя жизнь, которая не имеет к нему никакого отношения. Колледж, где я снова научилась спать по ночам. Диплом преподавателя, который дал мне цель. Этот класс, где я создала что-то значимое. Эта версия меня, которая не вздрагивает от имен и воспоминаний. Которая не просыпается в слезах по ночам и не размышляет о том, что могло бы быть.

А теперь…

Я качаю головой.

Протягивая руку назад, чтобы прижать ладонь к пояснице, где боль уже начала утихать, я возвращаюсь к сенсорному столу. Мои руки дрожат, когда я высыпаю оставшиеся шарики в мусорное ведро. Вода переливается через край, пропитывая мой рукав, и я тянусь за бумажным полотенцем, когда раздается стук в дверь, который заставляет меня подпрыгнуть. Сердце подскакивает к горлу, я оборачиваюсь. Но это всего лишь Клэр, еще одна учительница, с кофе в руке.

Как ты думала, кто бы это мог быть?

Из ее кружки поднимается пар, и на ней уже надет перепачканный краской фартук, означающий, что она готовила художественные проекты в своем классе.

— Это выглядит великолепно! — Она смотрит на тему океана. — Хотя … тебе, возможно, захочется передвинуть мобиль с медузами повыше. Ты помнишь, как в прошлом месяце Томми пытался прыгнуть и захватить планеты?

Я смеюсь, и меня удивляет, насколько нормально это звучит. Пугает, как легко учитель возвращается на место.

— Это уже в моем списке. Вместе с «медузы на самом деле не похожи на зонтики», спасибо маме Зака, морскому биологу.

Но даже когда я заканчиваю обустройство, когда родители высаживают своих детей, когда я улыбаюсь и приветствую каждое маленькое личико, узел в моем животе затягивается.

— Мисс Глэдвин? — В дверях появляется мама Томми, держа сына за руку. На ее лбу появляются озабоченные морщинки. — Вы хорошо себя чувствуете? Вы выглядите бледной.

Я прижимаю руку к щеке.

— Я в порядке. Просто плохо спала.

— Что ж, обязательно отдохните в эти выходные. — Она смотрит на меня материнским взглядом, который говорит, что она не совсем уверена.

Я киваю и улыбаюсь, пока она не оставляет Томми со мной и не уходит. Затем мне приходится ухватиться за край стола, чтобы не упасть.

Я говорю себе, что это не имеет значения.

Я говорю себе, что прошло семь лет.

Я говорю себе, что мне все равно.

И в ответ мое сердце подсказывает мне, что я лгунья.

Утро проходит в дымке маленьких ручек и важных вопросов. Я помогаю Томми трижды завязать шнурки на ботинках, мои пальцы, которые должны быть автоматичны, неуклюже возятся с петлями. Я помогаю Софи преодолеть ее страх прикасаться к водяным шарикам, хотя мои руки дрожат, когда я показываю ей.

— Но что, если это рыбья икра, и она вылупится, пока я к ней прикасаюсь?

— Они просто пластиковые, милая. Видишь, как они подпрыгивают? — Я кладу один ей в ладонь и наблюдаю, как страх на ее лице сменяется удивлением. Это происходит так быстро, как всегда бывает с детьми.

Если бы только исцеление взрослых работало так же.

Я прекращаю два спора о том, кто наденет блестящую шляпу-рыбку во время драматического представления. Я выношу решение в споре по поводу владения карандашом, который перерастает в слезы, прежде чем мне удается привлечь их внимание обещаниями дополнительного времени для рисования. Я помогаю Заку в третий раз написать «octopus».

Я должна полностью отдаваться работе. Эти дети заслуживают моего безраздельного внимания. Вместо этого я продолжаю слышать голос Дженни в своей голове.

Юридическая контора Митчелла … его видели входящим внутрь. Почему? По какому поводу ему нужно было встретиться с адвокатом?

И почему именно здесь?

Во время кружка я перепутала слова нашей песни за обедом — песни, которую я пела тысячу раз до этого. Дети смотрят на меня в замешательстве, их маленькие личики сосредоточенно морщатся, когда они пытаются следить за моими сбивчивыми текстами. Я заставляю себя рассмеяться и превращаю это в игру, так что им приходится меня поправлять. Они хихикают и поют громче, радуясь, что их учитель совершает ошибки.

Когда Джексон спрашивает, почему у осьминогов три сердца, мне приходится попросить его повторить вопрос дважды, прежде чем я смогу сосредоточиться и ответить.

— Мисс Глэдвин? — Эмма дергает меня за рукав, ее лицо серьезное. — Почему вы выглядите грустной?

— Мне не грустно. Я просто напряженно думаю обо всех удивительных морских существах, которых ты рисуешь.