— Сколько? — Это все, что я могу выдавить.

— Каждую неделю в течение первого года, когда тебя не было, — шепчет она. — Потом, когда у меня были новости, которыми я могла поделиться, или мне было грустно… или я скучала по тебе.

Я просматриваю их.

— Ты знала, где я. Ты могла бы отправить их.

— Я знаю. Но я думала, что ты не захочешь обо мне слышать.

Я опускаю взгляд на письма в своих руках. Я заставил ее поверить, что не стал бы их читать. Заставил ее поверить, что ее письма не будут иметь значения.

Но они бы это сделали. Боже, они бы это сделали.

— Я бы прочитал их. Все до единого. Я бы… — Я качаю головой.

Тогда она поднимает на меня взгляд, и все это читается в ее глазах. Годы боли. Годы надежды. Годы любви ко мне, когда я давал ей все основания не делать этого.

Коробка падает на пол, страницы рассыпаются. Мне все равно. Мои руки тянутся к ней, обхватывают ее лицо, и я целую ее, как будто могу каким-то образом наверстать все эти потерянные годы.

Этот поцелуй отличается от предыдущего. Он полон потребности, которую я не знаю, как объяснить. Мои пальцы зарываются в ее волосы, притягивая ее ближе, прижимая ее тело к своему, пока между нами не остается пространства.

Я перекатываюсь, пока она не оказывается подо мной, и все, что я могу чувствовать, — это ее тепло, ее мягкость и ее присутствие, обволакивающее меня. Мои губы спускаются вниз по ее шее, через плечо, позволяя моему рту боготворить ее так, как я не могу выразить словами.

Когда я беру сосок губами, она выгибается мне навстречу, ее руки скользят по моим волосам и удерживают меня на месте.

— Ронан. — Мое имя звучит как шепот, как мольба, и этот звук еще глубже погружает меня в потребность в ней.

Она снова поднимает мою голову, проводит пальцами по изгибу моей челюсти, ее губы скользят по моим, пока мой рот снова не захватывает ее. Я позволяю своим рукам блуждать по ней, наслаждаясь тем, как она дрожит под моими прикосновениями.

Ее ноги обвиваются вокруг моих бедер, подталкивая меня ближе, и я одним медленным движением проскальзываю в нее. Она вздыхает мне в рот, и я упиваюсь каждым звуком, каждым движением ее дыхания. На этот раз я медленно вхожу в нее. Я позволяю ей почувствовать каждый дюйм меня. Ее губы приоткрываются в задыхающемся стоне, когда между нами нарастает жар.

Мои пальцы находят ее клитор, дразня и поглаживая, пока она не начинает задыхаться, ее тело выгибается подо мной. Мои глаза остаются прикованными к ее лицу, пока нарастает удовольствие, и я не думаю, что когда-либо хотел чего-то больше, чем подарить ей это. Чтобы заставить ее почувствовать хотя бы часть того, что она дала мне.

Когда она кончает, на ее губах звучит мое имя, и я следую за ней мгновением позже, зарываясь лицом в ее шею и теряя самообладание.

После этого я остаюсь внутри нее, не желая пока разрывать связь. Наши лбы соприкасаются, глаза встречаются, дыхание замедляется. Ее пальцы поглаживают вверх и вниз по моему позвоночнику, в то время как моя рука прижимает одно из ее бедер к моему бедру.

Я не хочу отпускать тебя. Пока нет. Возможно, никогда.

— Останешься на ночь? — Ее голос мягкий и сонный.

Я целую ее в висок и медленно высвобождаюсь из ее тела, сразу теряя связь. Но я прижимаю ее к своей груди и притягиваю ближе.

— Я никуда не собираюсь уходить.

Первое, что я замечаю, когда просыпаюсь, — это тепло, твердое и устойчиво лежащее подо мной, согревающее мою кожу. Мое тело все еще прижато к его, моя щека прижата к его груди, его рука обнимает меня за талию, прижимая к себе даже во сне.

Он все еще здесь.

Не знаю, почему я удивлена. Я почти ожидала, что проснусь и обнаружу, что его нет, а его сторона кровати холодная. Но нет, он здесь, его смягченное со сна дыхание касается моих волос, его сердцебиение медленное и ровное под моей ладонью.

Мне требуется некоторое время, чтобы понять, почему я чувствую себя по-другому.

Мы прикасались друг к другу раньше. Мы распадались в объятиях друг друга. Но мы никогда не делали этого. Провели вместе всю ночь, сплетя конечности, расслабив тела.

Мы никогда не спали в одной постели … Черт, у нас даже никогда раньше не было секса в постели.

На фабрике, завернутыми в одеяла, которых никогда не хватало, чтобы согреться, он всегда бодрствовал. Каждую ночь я сворачивалась калачиком рядом с ним, обвивалась вокруг него, пытаясь согреть, пока он не отправлял меня домой. Он никогда не позволял себе заснуть, пока я была рядом. Как будто сон был риском, который он не мог себе позволить.

Но сейчас… он спит… в моей постели. В моих объятиях.

Утренний свет проникает сквозь занавески, мягкий и золотистый. Снаружи я слышу приглушенные звуки просыпающегося города. Но ничто в этом не кажется нормальным.

Я не хочу двигаться. Я едва дышу, боясь разрушить этот хрупкий момент. Вместо этого я впитываю его.

В тусклом свете его лицо кажется мягче, лишенным резких черт. Ресницы отбрасывают слабые тени на скулы, губы слегка приоткрыты. Напряжение, которое обычно так крепко держало его, ушло, сглаженное сном. Так он выглядит моложе. Или, может быть, просто более человечным.

У меня руки чешутся проследить линии его лица, исследовать те его части, которые я никогда не могла разглядеть так близко. Его шрамы, чернила на его коже, которые рассказывают истории, которых я не понимаю.

Мой взгляд опускается вниз, на то, как простыня едва прикрывает его бедра, обнажая глубокий разрез мышц — слова, выгравированные чернилами на его ребрах.

Она ходит в свете, к которому я не осмеливаюсь прикоснуться.

Интересно, верит ли он в это до сих пор. Он все еще думает, что я свет, а он всего лишь тень? Интересно, знает ли он, что я никогда не боялась его тьмы. Что я бы осталась рядом с ним, если бы он мне позволил.

Я прижимаю руку к его груди, чувствуя, как она равномерно поднимается и опускается под моей ладонью.

Впервые я позволяю себе поверить, что он действительно здесь, и, может быть, он больше не исчезнет.

Я медленно выдыхаю, позволяя своим пальцам спуститься ниже, скользя по гребням старых шрамов. Некоторые из них маленькие, едва заметные. Другие глубже, напоминают о жизни, которую он прожил. Я не знаю историй, стоящих ни за одним из них. Я знаю только, что они означают. Они являются доказательством всего, что он пережил, всего, о чем он никогда не говорил вслух.

Мои прикосновения остаются легкими, но даже при этом его дыхание слегка сбивается. Это небольшое изменение, но я его замечаю. Между его бровями появляется морщинка, прежде чем он снова расслабляется. Мое сердце болит при мысли об этом моменте неосознанной уязвимости, о том, что он доверяет мне настолько, что позволяет своему телу полностью отдохнуть.

Я слегка двигаюсь, ровно настолько, чтобы впитать в себя больше его. Его пальцы все еще слегка прижаты к моему бедру, хватка ослаблена, но здесь. Даже во сне он держит меня рядом.

Воспоминание о вчерашнем дне заполняет мой разум, обжигая своей интенсивностью. То, как он прикасался ко мне. То, как он нуждался во мне. То, как он позволял себе чувствовать, не отстраняясь, не загоняя это в тишину, в которой он так привык жить.

Это был не просто момент воссоединения или потери себя друг в друге. Это были не просто жар и отчаяние, или столкновение тел, пытающихся заглушить прошлое. Это было нечто большее.

Мне показалось, что это нечто большее.

И это меня пугает.

Потому что, если это реально, если это нечто большее, тогда я не знаю, что это значит для нас. Ронан всегда был чем-то недосягаемым и мимолетным. Даже когда он был прямо передо мной, он всегда был на грани того, чтобы ускользнуть. И теперь, после того, как я поверила, что больше никогда его не увижу, он здесь. Я не знаю, как держаться за это, или как верить, что это не исчезнет, как дым между моими пальцами.