Ронан,
Ты провел слишком много времени в одиночестве. Теперь это прекратится.
Возможно, ты этого еще не видишь, но твое место здесь. И тебе не обязательно выяснять, что будет дальше, в одиночку.
Последнее условие твоего наследования касается не денег или собственности, а людей.
Том здесь не просто за поддержкой. Он здесь, потому что тебе нужен кто-то, кто не позволит тебе исчезнуть. Он согласился проведывать тебя и напоминать, что ты здесь не просто проездом. Он здесь, чтобы убедиться, что ты не скатишься обратно в режим выживания.
То, что мне нужно, чтобы ты сделал сейчас, важно. Это то, о чем ты никогда не хотел говорить.
Лили.
Она — сердце всего этого. Твое сердце. Ты доверял ей. Ты любил ее. И я думаю, что любишь до сих пор. Может быть, ты еще не знаешь, что с этим делать, но я знаю.
Она — часть этого последнего условия.
Ты должен впустить кого-нибудь, Ронан. Ты должен выбрать остаться.
Итак, вот в чем дело.
Я хочу, чтобы ты обратился к ней, если ты еще этого не сделал. Я хочу, чтобы ты поговорил с ней, позволил ей узнать тебя снова и увидеть, кем ты стал. И в течение следующих пяти месяцев я хочу, чтобы ты встречался с ней здесь, в офисе Митчелла, раз в месяц. Тебе не нужно говорить ничего глубокого или обнажать свою душу. Ты просто должен появиться. Так же, как я навещал тебя в тюрьме, месяц за месяцем, независимо от того, разговаривал ты со мной или нет.
Том тоже там будет. Тебе это не обязательно должно нравиться. Но я хочу, чтобы ты попробовал. Я думаю, Лили тоже этого захочет.
Ты слишком долго был никем. Я хочу, чтобы ты понял, каково это — быть кем-то. Быть частью чего-то.
Харрис
Слова расплываются. Мои глаза горят. Я сжимаю письмо так крепко, что оно мнется у меня в пальцах.
Лили сильно сжимает мои пальцы. Когда я смотрю на нее, в ее глазах блестят слезы. Она читает через мое плечо, прижав другую руку ко рту.
Том тихо вздыхает. Когда я смотрю на него, его глаза тоже подозрительно блестят.
— Он рассказал мне об этом год назад, — говорит он. — Спросил, готов ли я это сделать. Я сказал «да», прежде чем он закончил объяснять. Он знал, что ему осталось недолго. Рак распространился слишком далеко.
Мое горло слишком сжато, чтобы говорить. Он никогда не говорил мне, что болен, никогда не упоминал об этом в письмах или текстовых переписках.
Митчелл прочищает горло.
— Мисс Глэдвин, очевидно, нужно будет ознакомиться с условиями, но поскольку она сейчас здесь, с вами … Я не думаю, что она будет возражать. Но окончательное решение остается за вами. Если вы согласитесь, мы назначим первую встречу.
Я снова смотрю на письмо, пробегая глазами по почерку Харриса и словам, которые он написал, потому что он знал, что мне понадобится кто-то, кто заставит меня остаться. Слова в моей руке значат больше, чем когда-либо могли значить деньги. Больше, чем дом. Потому что Харрис знал. Он видел сквозь каждую стену, которую я построил. И даже сейчас он все еще пытается спасти меня.
Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и даю Митчеллу свой ответ.
Эпилог
РОНАН — ГОД СПУСТЯ
Ужин в доме мамы Лили уже должен казаться нормальным. Мы приходим сюда каждую неделю в течение нескольких месяцев. Условие, предложенное ее мамой, и то, в котором я не знал, что нуждаюсь, но не могу представить себе жизнь без него. Но сегодня День Благодарения, и это все меняет. В прошлом году я тоже провел его здесь, и все это время был на взводе, прекрасно осознавая историю, которую принес с собой, а также второй шанс, который дала мне Лили.
Год назад я бы никогда не поверил, что так сложится моя жизнь — меня примут в семью, и я больше не буду чувствовать, что одной ногой стою за дверью. Снова пишу. Проявил себя так, как того хотел Эдвардс, и узнал, что значит быть ответственным перед людьми, которым не наплевать.
В этом году все комфортно, легко. Меня окружает такое тепло, о котором я никогда не думал, что у меня будет.
Кухня наполнена ароматом индейки и пирога, звуками разговоров и смеха. Мы закончили есть час назад, и я помогал ее маме убирать со стола и говорил о книге, над которой работаю — стихи и мемуары сплетены воедино. Кэссиди, Лили и ее сестра Роуз ссорятся из-за чего-то, что на самом деле никого из них не волнует, их голоса теперь стали привычным фоном в моей жизни.
Мой телефон жужжит в кармане, удивляя меня. Лили здесь. Кэссиди тоже. Это мог быть Том, но обычно он просто появляется, а не пишет смс.
Когда я достаю его, ожидающее меня сообщение взрывает все рациональные мысли в моей голове.
Одна фотография. Одно сообщение.
Лили: Держу пари, ты не можешь сохранить серьезное выражение лица.
Я нажимаю на изображение, и мои легкие перестают работать.
Это фотография Лили, распростертой на нашей кровати, обнаженной, с пальцами между ног, подставляющей себя камере. Изображение не дразнящее. Это непристойно. Это грязно. Это чертовски великолепно. И она отправила это, пока я разговаривал с ее матерью.
Жар пробегает по моему позвоночнику, как огонь, и мой член вытягивается по стойке смирно. Я разворачиваюсь лицом к стойке, прежде чем кто-нибудь заметит, возбуждение прожигает каждый дюйм контроля, который, как я думал, у меня был. Моя хватка за пивную бутылку становится смертельной.
Поворачивая голову, я ищу ее. Она сидит за столом, потягивает вино, совершенно невозмутимая.
Она точно знает, что делает со мной.
Я тяжело выдыхаю, провожу языком по нижней губе, изо всех сил стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Никто другой в этой комнате понятия не имеет, что она только что объявила войну.
Я сохраняю непроницаемое выражение лица, пока набираю ответ.
На столе загорается телефон Лили. Она читает мое сообщение, ее губы слегка изгибаются, прежде чем она проводит большими пальцами по экрану.
Лили: Я надеюсь на это. Найди меня.
Затем, как будто она еще не свела меня с ума, она лениво потягивается и встает.
— Я собираюсь в ванную. Сейчас вернусь.
Никто не задает вопросов. Никто даже не поднимает глаз. Она выходит, покачивая бедрами, и исчезает в коридоре. Я даю ей десять секунд, прежде чем оттолкнуться от прилавка.
— Я забыл зарядное устройство для телефона в машине.
Кэссиди едва смотрит в мою сторону. Мама Лили смеется.
— Не замерзни там до смерти.
Я выхожу за дверь и иду по коридору, прежде чем она заканчивает говорить. Лили в ванной нет, но дверь в комнату для гостей слегка приоткрыта. Я толкаю ее, вхожу внутрь и закрываю за собой.
Она прислоняется к комоду, скрестив руки на груди, с самым самодовольным выражением, которое я когда-либо видел на ее лице.
— Это заняло у тебя достаточно много времени.
В ответ я запираю дверь, затем протягиваю к ней руку и толкаю к двери. Ее вздох перерастает в смех, задыхающийся и порочный, когда мои пальцы сжимаются на ее горле.
— Ты думаешь, это смешно? — Другая моя рука скользит вверх по ее бедру, задирая платье выше, и я обнаруживаю, что на ней нет трусиков. Я стону.
Она запрокидывает голову и улыбается мне.
— Я думаю, что это весело.
Мои пальцы опускаются между ее ног. Она уже чертовски промокла. Мои пальцы сжимаются на ее горле.
— В опасную игру ты играешь.
Она напевает, покачивая бедрами и потираясь о мои пальцы.
— Тогда накажи меня за это.
Черт.
Прошедший год многому научил меня об этой женщине, обо мне и о том, кто мы такие вместе. Чем комфортнее нам становилось, тем легче было делиться тем, что нам нравится, что нас возбуждает, а что нет.
Лили нравится, когда я беру контроль в свои руки. Мне нравится, когда она дразнится.
