— Должно быть, это было…

— Что? Варианты? — Я качаю головой. — Я не мог дышать правильно, не мог сделать полный вдох без пронзающей меня боли. Я не мог спать лежа. Мне приходилось сидеть, прислонившись к стене. Каждый день был хуже предыдущего. Из-за кашля пошла кровь. Темная кровь, такая, которая означает внутреннее кровотечение.

Я задерживаю дыхание, выдавливая слова.

— И таблетки. … Я начал с того, что принял ровно столько, чтобы снять напряжение. Но я слишком быстро привыкал к ним. Одна превратилась в две. Две превратились в четыре. Вскоре я уже принимал их просто так. И я начал видеть в своем отражении тот же голод, который раньше видел в ее глазах.

Глаза Лили наполняются слезами. Теперь она дрожит, обхватив себя руками, бессознательно повторяя мою позу.

— Но к тому времени это уже не имело никакого значения, потому что я уже умирал. Инфекция распространялась по моему телу. Температура с каждым днем становилась все выше. К концу я едва мог ходить.

— Ронан…

Я не даю ей заговорить.

— Итак, я оттолкнул тебя. Я заставил тебя поверить, что ты ничего не значишь, потому что не мог позволить тебе наблюдать за тем, что надвигалось. Я не хотел, чтобы ты видела, как я угасаю, как это сделала она. И я чертовски уверен, что не хотел, чтобы ты видела, как я становлюсь тем, кем поклялся никогда не быть.

Она издает тихий, обиженный звук, протягивает ко мне руку, прежде чем опустить.

— А потом ты ушла, и я сказал себе, что это к лучшему. — Мой голос смягчается. — Но чем ближе я подходил к концу, к смерти … Я был один и не мог…

— У Фельдмана. — Она произносит это так тихо, что между нами едва заметно расстояние.

— Да. Хотя и не по тем причинам, о которых они говорили. Я не был очередным наркоманом, который хотел украсть, чтобы продать это и получить дозу. Я не мог … Я не мог позволить тебе найти меня здесь, Phare. Я не мог допустить, чтобы здесь закончилась моя история.

— Что ты имеешь в виду?

— Я тонул в собственной крови. Откашливался каждые несколько часов. Из-за инфекции у меня была такая высокая температура, что у меня начались галлюцинации. — Я делаю глубокий вдох, который ощущается как глотание стекла. — Все, о чем я мог думать, это о том, что именно ты найдешь меня, когда вернешься. Если бы запах не привел кого-нибудь другого первым. Ты бы пошла искать меня и обнаружила … Я не мог так поступить с тобой.

Она делает шаг вперед. Я заставляю себя не отступать.

— Итак, я выбрал другую концовку. Я потащился к Фельдману и включил все гребаные сигнализации, которые там были, чтобы быть уверенным, что они меня найдут. Я позволял им писать любую историю, которая имела смысл. Наркоман? Конечно. Вор? Абсолютно. Преступник? Если они хотели меня так называть. Все, что угодно, только не оставить тебя искать здесь то, что от меня осталось.

— Ты не имел права! — Она повышает голос. — Не имел права делать этот выбор за меня.

— Правда? — Мой голос становится жестче. — Я не имел права ожидать, что ты будешь смотреть, как я умираю. Я не имел права позволять тебе растрачивать свой свет, пытаясь спасти того, кто уже был мертв. — Я отворачиваюсь от боли в ее глазах. — Однажды я уже пережил эту историю. Я видел, как ее пережила моя мать. Я жил со шрамами от этого. Я не собирался позволять тебе носить их еще и на себе.

— Значит, вместо этого ты выбросил все, что у нас было.

— Это был единственный способ уберечь тебя от поисков и обнаружения моего тела после…

— Это был не твой выбор!

— Это было лучше, чем наблюдать, как ты понимаешь, что у всего этого есть срок годности.

Стук в дверь моей спальни начинается еще до того, как я заканчиваю распаковывать вещи.

— Лили? — Голос мамы доносится из леса. — Только что звонила Беверли Уолш. Нам нужно поговорить.

Тон ее голоса заставляет меня остановиться, в одной руке я все еще держу свитер, который только что достала из чемодана. Если звонит Беверли Уолш, значит, произошло что-то, по поводу чего у нее есть свое мнение. Она никогда не тратит время на распространение того, что считает скандальными новостями. Хотя я не уверена, зачем мне нужно об этом слышать.

— Что случилось? — Я открываю дверь и вижу, что там стоят оба моих родителя. Мамины губы сжаты в тонкую линию. Папа выглядит… разочарованным.

— Ты тайком выбиралась из дома, чтобы провести время с парнем? — Мамин голос напряжен.

Мое сердце замирает. Они знают. Но как и что именно они знают?

— Прежде чем ты даже подумаешь о том, чтобы солгать нам, ты должна знать, что Беверли утверждает, что Эми Уилсон видела тебя с ним. — Глаза мамы сужаются. — На одной из закрытых фабрик … Несколько раз. Сейчас об этом говорит весь город.

Свитер выскальзывает из моих пальцев. Я ловлю его, прежде чем он падает на землю.

— Это не имеет значения. Я с ним больше не встречаюсь.

— Конечно, это имеет значение! Ты лгала нам каждый раз, когда выходила куда-нибудь? — В голосе отца нет обычной теплоты. — Все те разы, когда ты говорила, что занимаешься с Кэссиди? Она прикрывала тебя?

Я ничего не говорю. Мне нужно знать, что им известно, прежде чем я открою рот и совру.

— Ответь мне, Лили!

— Да, но больше нет. Он не хочет видеть…

Мама издает звук, как будто я ее ударила.

— Ты хоть представляешь, насколько это было опасно? Этот мальчик…

— Ты ничего о нем не знаешь! — воскликнула я.

— Мы знаем, что он был арестован.

Воздух покидает комнату.

— Что?

— Он вломился в магазин Фельдмана в пятницу вечером, — говорит папа. — Ему удалось включить все сигнализации в заведении. Когда полиция нашла его…

— Нет! Ни за что! Ронан не такой. Это не… он бы не…

— Он был очень болен. Им пришлось отвезти его в больницу. — Слова мамы отрывистые и сердитые. — Потом они отвезли его в участок. Обвинения серьезные. Взлом с проникновением. Кража. Наркотики.

— Наркотики? — Я цепляюсь за дверной косяк.

— Как долго ты нам лжешь? — Мама требует ответа.

Я не отвечаю ей. Мой разум пытается осмыслить то, что они мне говорят.

Больница. Арест. Наркотики.

— Мне нужно его увидеть.

— Ни в коем случае! — Мама повышает голос. — Ты и близко не подойдешь к этому мальчику. Ты хоть представляешь, что люди говорят о тебе?

— Мне все равно, что они говорят!

— Ну, тебе следовало бы. — Мама подходит ближе. — Мне сказали, что от этого мальчика одни неприятности с тех пор, как он появился в городе. Вероятно, он использовал тебя все это время. Ты давала ему деньги?

— Он бездомный! — Слова вырываются у меня сами собой. — Он спал на той фабрике, потому что ему больше некуда было пойти, а не для того, чтобы накуриться! Он умирал от голода и холода, и никому не было дела!

Наступает тишина, и они оба пристально смотрят на меня.

— Я приносила ему еду и одеяла, и мне пришлось бороться, чтобы заставить его принять даже это. — Мои губы дрожат, и я прикусываю нижнюю.

— Как долго? — Гнев покинул папин голос, и вопрос звучит мягко.

— С тех пор, как он приехал сюда. Где-то в сентябре. — Мой голос дрожит. — Ему… ему нужна была помощь, но он не просил об этом. Мне потребовались недели, чтобы заставить его поговорить со мной. Доверие ко мне заняло еще больше времени. Он заставил меня пообещать никому не рассказывать. Я знала, что если нарушу это обещание, он никогда больше не заговорит со мной. И мне нужно было убедиться, что с ним все в порядке. … Я не могла… Я… — Я быстро моргаю, сдерживая слезы.

— О, Лили. — Мама протягивает руку и касается моей щеки. — Ты должна была сказать нам.

— Ты бы не поняла, и он бы снова сбежал. Он… он просто хотел ходить в школу, и учиться, и читать, и… — Я смахиваю слезы. — Ты бы просто увидела то, что видят все остальные.

— И что ты видела? — В голосе отца есть что-то, чего я не могу понять.