И я устал. Чертовски устал.

Пузырек с таблетками стоит на полу, насмехаясь надо мной, почти пустой. Я провел последнюю неделю, пытаясь заглушить все. Боль. Чувство вины. Осознание того, что я сломал самую прекрасную вещь в своей жизни.

И воспоминания все равно приходят.

Мама в отделении неотложной помощи. Трубки у нее в руках. Слабым голосом она обещает вылечиться.

Я, двенадцатилетний, поверил ей, потому что альтернатива была слишком тяжелой.

Мама, та же ситуация, два года спустя, только на этот раз у нее пена изо рта, когда у нее передозировка на полу в ванной. Кричит врач скорой помощи. Полиция забирает Рика… И я, незамеченный, запихиваю одежду в рюкзак, краду те небольшие деньги, что есть в маминой сумочке, и выскальзываю за дверь, пока никто не увидел.

Я не могу умереть здесь.

В один краткий миг ясности я понимаю, что мне нужно делать.

Я хватаю пузырек с таблетками и заставляю себя покинуть фабрику. От каждого шага по моему телу пробегают ударные волны. Я шаркаю мимо закусочной, где она убедила меня посидеть с ней, мимо библиотеки, где мы прятались в стеллажах, мимо мест, которые я собираюсь посещать вечно.

Прогулка длится целую вечность. Мое поле зрения сужается до туннеля, края которого пятнистые и темные. Уличные фонари перетекают друг в друга, акварельные краски сливаются. Я спотыкаюсь, хватаясь за стену, затем заставляю себя продолжать двигаться.

Все это время я держу в голове только одно.

Магазин Фельдмана. Там камеры, сигнализация, все то, чего я месяцами учился избегать.

Мои ноги сами знают дорогу. Память о ней составляет мне компанию. То, что я должен делать, удерживает меня на ногах, когда мое тело хочет рухнуть.

Я знаю, что они подумают, когда найдут меня. Просто еще один наркоман, который хочет украсть, чтобы получить следующую дозу. Еще один ребенок, который сделал неправильный выбор. Еще одна история, которая заканчивается так, как все и думали.

Они не увидят правды.

Это не о воровстве, или наркотиках, или о чем-то еще, что они включат в свой отчет. Это о мальчике, который уже видел, как разворачивается эта история. Тот, кто знает, чем это закончится, и готов дать последний отчаянный шанс выбрать другой финал.

Замок открывается легко. Я создаю шум. Я совершаю ошибки. Я вожусь с дверной ручкой. Я спотыкаюсь о порог и врезаюсь в стеллаж. Банки разбросаны по полу.

И где-то вдалеке я слышу вой сирен.

Я опускаюсь на пол, откидываю голову на стойку, достаю таблетки, четыре штуки, и проглатываю их, не запивая. Они застревают у меня в горле, душат меня, но я заставляю себя проглотить их.

Вой сирен становится громче. Ближе.

Закрывая глаза, я думаю о Лили и записке, которую я оставил в ее кармане. Моя правда скрыта в прощании.

Красные и синие огни вспыхивают в окнах, видимые сквозь мои веки. Хлопают дверцы машины. Приближаются шаги. Голоса выкрикивают команды, которые я едва слышу из-за звона в ушах.

Я остаюсь там, где я есть. Я не сражаюсь и не убегаю. Я не смог бы убежать, даже если бы захотел. Я не утруждаю себя разговорами. Мой голос все равно пропал, уничтоженный кровавым кашлем.

Я просто показываю им, что от меня осталось, и позволяю им делать то, что я не могу.

Руки хватают меня, грубо, но не жестоко. Кто-то проверяет мой пульс и вызывает скорую. Кто-то еще зачитывает мне мои права, но слова искажены и не имеют смысла.

Последнее, что я вижу перед тем, как меня вытаскивают, — это ее имя, написанное моей кровью на белом кафельном полу.

У некоторых историй не бывает счастливого конца. Но, возможно, некоторые концовки помогают другим историям найти лучший путь.

Может быть, когда-нибудь она простит меня.

Может быть, она поймет.

Может быть, она забудет обо мне.

Воют сирены, когда меня загружают в машину скорой помощи, и все погружается во тьму.

Двери продуктового магазина с тихим шипением открываются, и я заставляю себя войти внутрь. Наверное, мне следовало дождаться окончания заседания комитета, прежде чем появляться на публике, но моя кухня пуста, и я не могу вечно прятаться в своей квартире. Я беру корзину и, опустив голову, иду по проходам, стараясь избегать других покупателей. Если я буду вести себя достаточно тихо и никому не смотреть в глаза, надеюсь, они оставят меня в покое.

Это тщетная надежда, потому что это маленький городок, и все знают обо всем, что здесь происходит.

Разговоры умолкают, когда я прохожу мимо, только для того, чтобы возобновиться шепотом, как только я оказываюсь достаточно далеко, чтобы не слышать слов, только звук их голосов. Мать Кейт замечает меня в отделе свежих фруктов и разворачивает свою тележку, отъезжая прочь, как будто мое присутствие может ее заразить.

Эта мысль заставляет меня тихо рассмеяться. Лицемерие сильное, учитывая, на что способна ее собственная дочь.

Я стараюсь не обращать на это внимания и сосредотачиваюсь на списке продуктов первой необходимости, которые мне нужно купить.

Хлеб. Кофе. Еды хватит как минимум на пару дней. Каждый продукт — напоминание о том, что жизнь продолжается, даже когда все остальное разваливается на части.

— Что ж. — Тишину прорезает голос Беверли Уолш. — Я не ожидала увидеть, как ты покажешься на публике.

У меня сводит желудок, но я не оборачиваюсь.

— Я должна сказать. — В ее тоне сквозит искусственная озабоченность. — Снова встречаться с ним кажется особенно неразумным, учитывая твою должность.

Угроза даже не тонкая. Я заставляю свою руку не дрожать, когда тянусь за пакетом молока, и говорю себе не отвечать ей. Это то, чего она хочет. Не доставляй ей такого удовольствия.

— Школьный совет очень серьезно относится к поведению наших учителей. — Каждое слово — тщательно нацеленная стрела. — Особенно тем, кто работает с впечатлительными молодыми умами.

— Вы репетировали эту речь перед зеркалом, Беверли? — Ладно, очевидно, я все-таки не собираюсь молчать. — Или ваша самоправедность приходит вообще без каких-либо усилий?

Она прищелкивает языком.

— Такая враждебность… Хотя, я полагаю, этого следовало ожидать, учитывая твою связь.

Я поворачиваюсь к ней лицом, гнев выжигает все остатки самообладания, которые у меня были.

— Ты ни черта обо мне не знаешь. Или о нем.

— Нет? — Ее улыбка язвительна. — Я знаю достаточно, чтобы усомниться в том, что тому, кто поощряет насилие средь бела дня, следует доверять общение с детьми.

— Все было не так, и вы это знаете.

— Правда? — Одна идеально вылепленная бровь приподнимается. — Весь город был свидетелем того, что произошло возле «Уилсона». Так же, как они увидели твою маленькую… демонстрацию возле коктейль-бара. — Ее губы изгибаются в жестокой улыбке. — Скажите мне, мисс Глэдвин, чему вы учите этих детей о последствиях, суждениях и морали?

Слабая хватка, которую я держу в руках, рушится.

— Вы действительно хотите поговорить о морали? Ладно. Почему бы нам не поговорить о том, как вы потратили годы, решая, кто в этом городе заслуживает искупления? Или то, как вы используете свое положение в школьном совете в качестве оружия? На самом деле, почему вы вообще в нем состоите? У вас больше нет детей школьного возраста. У вас вообще нет причин там присутствовать. — Я машу рукой, когда ее губы приоткрываются. — Не трудитесь отвечать мне. Я знаю ответ. Вам нравится разрушать жизни, потому что это подпитывает ваш комплекс Бога.

Краска заливает ее щеки, поднимаясь от воротника.

— Я защищаю наше сообщество.

Я фыркаю.

— Вы не защищаете ничего, кроме собственного эго. — Весь гнев и боль, которые я сдерживала годами, выливаются наружу. Мой голос повышается, разносясь по проходу. — Где была ваша защита, когда ему было семнадцать и он был бездомным? Когда он спал в заброшенных зданиях? Когда он голодал? Тогда вам было наплевать на чью-либо защиту. Вы заботились только о внешности. Так же, как и сейчас.