— Я сам сделал свой выбор.

— Ты сделал единственный выбор, который у тебя был. — Он пододвигает ко мне бумаги. — Теперь я даю тебе другой.

В день, когда меня освобождают, я уже не тот человек, который попал туда. Пять лет изменили меня так, что я все еще учусь. Мое тело стало сильнее. Мой ум острее. Но самое большое изменение определить сложнее.

Теперь я знаю, как делать больше, чем просто существовать. У меня по-прежнему нет дома или места, где можно остановиться, но я гораздо больше уверен в своей способности выжить.

Эдвардс ждет меня снаружи. Он отвозит меня в мотель, снабжает сотовым телефоном и кое-какой одеждой и отказывается уезжать, пока не убедится, что у меня есть работа, деньги и где остановиться.

— У тебя есть мой номер телефона и адрес, — говорит он в тот день, когда подвозит меня в мой первый рабочий день. — Используй их. Я хочу получать от тебя весточки. Регулярно, Ронан. Не заставляй меня выслеживать тебя.

Я меняю работу. Меняю города. Навыки, которым я научился внутри, позволяют легко находить работу, но что-то внутри меня не дает мне устроиться. Я не могу оставаться на одном месте и постоянно переезжаю. Каждый новый город, каждое новое место работы становятся временными, еще одним местом, через которое я проезжаю.

Верный своему слову, Эдвардс остается на связи. Если от меня не будет вестей в течение пары дней, он напишет. Иногда присылает письма и книги, если я задерживаюсь в одном месте больше чем на неделю. Он никогда не упоминает Лили, но всегда заканчивает наши разговоры одинаково.

— Здесь тебя ждет место, когда ты будешь готов вернуться домой.

Я не готов. Не для того, чтобы остаться или стать частью чего-то. И я не уверен, что когда-нибудь буду готов вернуться туда. Это никогда не было моим домом.

Но я храню его письма и книги и ношу их между городами, потому что они доказывают, что кому-то не все равно, выживу я или нет.

Так проходят два года.

Двигаться. Работать. Выживать.

Потом звонит его адвокат… и все снова меняется.

Стоя в гостиной — гостиной Ронана — я почти вижу призраки наших юных «я». Мечты, которые мы шептали друг другу в темноте той фабрики, будущее, которое мы представляли между украденными поцелуями и разделенным теплом. Все это здесь воплощено в паркетных полах и встроенных книжных полках, в утреннем свете, льющемся через окна, которые все еще нуждаются в замене.

Я прохожу глубже в комнату и провожу пальцами по одной пустой полке, ощущая гладкость дерева, которое только и ждет, чтобы хранить истории.

— Он действительно слушал все, что я говорила, не так ли?

— Да. — Позади меня раздается грубый голос Ронана.

Чудовищность того, что сделал Харрис, поражает меня сразу. Он не просто оставил Ронану дом. Он оставил ему тот самый дом, о котором мы мечтали. Единственное место, которое, возможно, действительно заставит его захотеть остаться.

У меня в кармане жужжит телефон. Я достаю его, проверяю сообщения. Напоминание разбивает момент, как стекло.

Заседание школьного совета. Один час.

Реальность возвращается. Там будет Беверли Уолш, ожидающая с очередным тщательно продуманным рассказом о моей пригодности к преподаванию.

Ронан, должно быть, что-то заметил в выражении моего лица, потому что подходит ближе.

— Что там?

— Заседание правления. — Мой желудок скручивает, подступает тошнота. — Оно через час. Мне нужно вернуться домой и переодеться.

— Я могу отвезти тебя. — Он делает паузу, на его лице появляется неуверенность. — Вообще-то, это плохая идея. Конечно, я не должен. Тебе от этого будет только хуже.

И вот оно. Перекресток. Я могу пойти домой, переодеться во что-нибудь официальное и прийти в школу одна, как будто мне стыдно, что меня видели с ним. Или…

— Я бы с удовольствием… Я имею в виду, если ты не возражаешь подвезти меня.

Его брови слегка приподнимаются.

— Ты уверена в этом?

— Да. — И это я. Мне надоело прятаться. Я больше не позволю Беверли Уолш и ее особой разновидности морали маленького городка диктовать мне выбор. — Я не стыжусь того, что меня видели с тобой, Ронан. Мне никогда не было стыдно.

На его лице мелькает смесь эмоций — удивление, возможно, надежда, — прежде чем он успевает это скрыть. Но прежде чем кто-либо из нас успевает сказать что-то еще, мое внимание привлекает движение за окном. На соседнем крыльце стоит мужчина. Он замечает, что я смотрю, машет рукой и исчезает в своем доме.

Ронан вздыхает, но в его голосе слышится не столько раздражение, сколько смирение.

— Том не верит в границы.

Мгновение спустя входная дверь снова открывается. Появляется Том, пересекающий двор между двумя домами с удивительной для его возраста скоростью.

Пожилой мужчина одаривает Ронана улыбкой, когда открывает дверь и заходит внутрь.

— Что ж, это интересно. — Он переводит взгляд с Ронана на меня. — Это не заняло много времени, не так ли?

— Мы как раз уходили. — Я снова проверяю свой телефон. Приближается время заседания. — Мне нужно кое-где быть…

— Узнать о своей судьбе от нашего любимого судьи? — Он смеется над моим удивленным взглядом. — Как долго ты живешь в этом городе? Тебя не должно удивлять, что все всё знают. — Выражение его лица становится более серьезным. — Вообще-то, именно поэтому я и пришел. У меня есть кое-что для тебя.

Он достает из заднего кармана конверт и протягивает его мне.

— Возьми это с собой. Отдай Беверли. Но только если дела пойдут плохо. Если она не оставит тебе другого выбора, или ты подумаешь, что потеряешь работу.

Я беру его, хмурясь от тяжести.

— Что это?

Его улыбка натянута.

— Страховка на случай, если Беверли начнет переписывать историю в соответствии с тем сюжетом, который ей захочется раскрутить.

Он выходит из дома вместе с нами и останавливается возле машины, наклоняясь вперед, когда я устраиваюсь на пассажирском сиденье.

— Не забудь взять этот конверт с собой на встречу, Лили. Не оставляй его в машине.

Он хлопает дверью и стучит по крыше, и Ронан задним ходом съезжает с подъездной дорожки. Мы останавливаемся у меня дома, чтобы я могла принять душ и переодеться во что-нибудь более подходящее, чем джинсы и футболка, которые были на мне, а затем мы возвращаемся на улицу.

Поездка в школу проходит слишком быстро. Когда Ронан заезжает на парковку, мои глаза находят класс, в котором я преподавала последний год. Мои руки дрожат, и я прижимаю их к бедрам.

— Ты хочешь, чтобы я подождал или убрался отсюда, пока меня кто-нибудь не увидел?

Я наклоняюсь и целую его, вкладывая в это все, что не могу выразить словами.

— Подожди меня.

Когда я вхожу, зал заседаний полон. Мое сердце колотится о ребра, когда я переступаю порог. Директор Мартинес поднимается со своего места возле двери, слегка кивая мне. Беверли Уолш сидит во главе стола, идеально уложенная, в своем дизайнерском костюме, с поблескивающим жемчужным ожерельем. Она выглядит так, словно председательствует на судебном процессе.

Остальные члены правления занимают свои обычные места. Роберт Андерсон и Уильям Хейз сидят справа от Беверли, оба — «старые деньги», которые никогда не голосовали против нее. Доктор Элеонора Стюарт, которая работает в правлении почти столько же, сколько Беверли, занимает место слева от Беверли. Майкл Берк и Энн Салливан замыкают ряд.

Я сажусь на единственное свободное место лицом к ряду, спина прямая, подбородок поднят. Конверт от Тома Бернса у меня в кармане.

— Мисс Глэдвин. — В голосе Беверли слышится та особая нотка фальшивой озабоченности, которую она оттачивала годами. — Надеюсь, вы понимаете, почему вас вызвали на это совещание?

Во рту у меня пересохло, в горле образовался комок, но я заставляю себя говорить четко.

— Почему бы вам мне это не объяснить?

Ее улыбка холодна.