Итак, я сделаю то, что должен. Я приду. Я буду молчать. Я буду делать работу. И, может быть, на этот раз я найду способ стать чем-то большим, чем просто еще одним призраком, бродящим по чужим коридорам.

Может быть, на этот раз все будет по-другому.

Может быть, если я повторю это достаточно часто, я поверю в это.

Звенит предупреждающий звонок, возвращая меня в настоящее. Я отталкиваюсь от раковины, тащу мусорное ведро обратно в угол и направляюсь на следующий урок.

Следующий — английский. Учитель объявляет, что мы начинаем «Гроздья гнева», и что-то внутри меня оживает. Стейнбек понимал, что значит ничего не иметь. Переезжать с места на место со всем, что у тебя есть, за спиной и наблюдать, как мир перемалывает людей до тех пор, пока не останется ничего, кроме желания продолжать двигаться.

Я читал это раньше, в библиотеке в Портленде, сидя в углу, где вентиляционное отверстие несколько часов согревало меня. Эта история запала мне в душу так, как большинству не запала. Может быть, потому, что она была о таких людях, как я. О существовании людей мир предпочел бы забыть.

Когда наступает время обеда, я не хожу в кафетерий. В этом нет особого смысла. У меня нет ни денег, ни упакованного ланча. Вместо этого я нахожу дорогу в библиотеку.

Главный библиотекарь сидит за столом и ставит печать на возвращенные книги. Звук почти успокаивающий. Большинство библиотек перешли на цифровой формат, но в этой по-прежнему используется старый метод регистрации входа и выхода. Она поднимает глаза, когда я вхожу, слегка улыбается мне, затем возвращается к своей работе.

Я нахожу уголок рядом со справочным отделом, подальше от окон и поближе к радиатору. Стол покрыт многолетними шрамами от вырезанных инициалов и скучных каракулей. Я раскрываю свой блокнот, достаю бланки для экстренных контактов и начинаю их подписывать.

Библиотека вокруг меня дышит тихими звуками. Шаги по деревянному полу. Мягкий щелчок компьютерной мыши. Повседневные звуки, которые снимают напряжение в моем позвоночнике и позволяют мне дышать немного легче.

Я заполняю бланки и убираю их обратно в сумку, затем достаю учебник истории и читаю следующую главу. Если я хочу выжить здесь, мне нужно оставаться впереди. Мне нужно доказать, что мое место в этих классах, даже если все остальное во мне кричит о том, что я посторонний.

Вторая половина дня проходит за новыми занятиями. Математика, где уравнения имеют больше смысла, чем что-либо еще в моей жизни. Биология, где я сажусь сзади и опускаю голову. К тому времени, как прозвенел последний звонок, у меня раскалывалась голова. Я неделями не спал больше нескольких часов подряд, и прошлая ночь на скамейке на автобусной станции не помогла.

Мне нужно найти место потеплее, чем скамейка, чтобы переночевать сегодня вечером. Место, где меня не заметят другие студенты и где копы не будут сопровождать меня во время обхода. В таком городе, как этот, достаточно одному человеку увидеть, как я сплю в неположенном месте, и все узнают об этом.

В трех кварталах от средней школы я замечаю наполовину обвалившийся забор из сетки. За ним находится старая заброшенная фабрика. Я пролезаю через щель, держась в тени, и обхожу здание. Там нет ничего, кроме битого стекла и сорняков, пробивающихся сквозь трещины в земле. Все указывает на то, что здесь уже давно никого не было.

Задняя дверь открывается с сильным толчком и визгом ржавых петель, и я вхожу внутрь. Внутри пахнет ржавчиной и гнилью, но это укрытие от непогоды снаружи.

Я нахожу комнату на втором этаже, которая могла быть офисом. Это достаточно далеко от входа, чтобы защитить меня, и достаточно близко, чтобы я услышал шаги задолго до того, как кто-нибудь найдет меня, если кто-нибудь решит исследовать. Там есть окно, через которое я могу сбежать, если понадобится, а водосточная труба выглядит достаточно прочной, чтобы выдержать мой вес. Я открываю свой рюкзак и достаю одеяло, которое украл на задворках магазина перед отъездом из Сиэтла. Разложив его, я прислоняю сумку к стене, как подушку, и достаю книгу в мягкой обложке, которую нашёл в автобусе.

Свет уже меркнет, и холод проникает сквозь бетон, несмотря на одеяло. Я открываю книгу, надеясь ненадолго затеряться в вымышленном мире, но слова расплываются. Мои мысли продолжают возвращаться к Эдвардсу и тому, как он посмотрел на меня, когда я ответил на его вопрос. Я не могу снова привлекать его внимание. Быть замеченным слишком опасно.

У меня урчит в животе, во рту сухо, а голова раскалывается. Мне нужно выяснить, где я могу раздобыть еду, но прямо сейчас все, чего я хочу, — это поспать.

Я откладываю книгу в сторону и закрываю глаза, откидывая голову на стену. Завтра я сделаю все, что мне нужно, чтобы выжить в этом городе. Я вернусь в школу. Я буду держать голову опущенной. Я буду помнить, что это временно.

Но сегодня, только сегодня, я позволяю себе надеяться, что, может быть, на этот раз все будет по-другому.

Субботним утром в «The Jittery Squirrel» полно народу. Я присоединяюсь к очереди, все еще радуясь маленькой победе — я выжила в продуктовом магазине, не сойдя с ума. Ознакомившись с хаосом, царящим в продуктовом отделе, и не впадая в ярость, я заслуживаю латте и круассан.

Впереди меня разговаривают Эми Уилсон и Кейт Питерсон. Они не утруждают себя понижением голоса, и трудно не подслушать их разговор, когда они стоят менее чем в трех футах от тебя. Они всегда были такими. Даже в школе они были самыми громкими девочками в классе.

— Я просто говорю. — Эми поднимает чашку, помада оставляет пятна на ободке. — Тюрьма пошла ему на пользу. Он подкачал все нужные места, если ты понимаешь, что я имею в виду. — Она поводит бровями и причмокивает губами.

Мой позвоночник напрягается. Мне даже не нужно слышать имя, чтобы понять, о ком она говорит.

— Ты ужасна. — Кейт со смехом шлепает ее по руке.

— Рейчел сказала, что, когда он вчера вошел в офис Митчелла, она его почти не узнала. Весь мускулистый, покрытый татуировками, с растрепанными черными волосами.

Воздух в кофейне становится разреженным. Я сосредотачиваюсь на доске меню над стойкой, хотя уже знаю, что собираюсь заказать.

— Я никогда не понимала, что Лили Глэдвин нашла в нем тогда. Она могла заполучить любого из мальчиков в нашем классе.

Мои ногти впиваются полумесяцами в ладони, и я радуюсь острой боли, потому что это дает мне возможность сосредоточиться на чем-то, кроме жара, ползущего вверх по моей шее.

— Ну правда же? Выпускница с отличием тайком встречается с парнем, который жил чёрт знает где. Я даже не уверена, что он мылся. Моя мама сказала, что, по ее мнению, он спал в старом здании на Мейпл-авеню.

В отличие от них, я не знала, где он спит, и насколько он одержим мытьем. Я знала вещи, которые они никогда не утруждали себя изучением и никогда не стремились понять.

Очередь движется вперед. Я — нет.

— Может быть, ей нравились плохие парни. Все опасное и таинственное. Или, может быть, она смогла бы увидеть, кем он вырастет и кем станет… Потому что я была бы готова взобраться на этого человека, как на дерево.

Кейт фыркает от смеха.

— Тогда он не был опасным. Просто… напористым. Ты помнишь все те случаи в английском, когда…

— Боже мой, да! Когда он начал говорить о Стейнбеке и классовых различиях. Миссис Престон выглядела так, словно вот-вот расплачется.

Я помню тот урок. То, как его голос прорвался сквозь наш комфортный анализ, достаточно резкий, чтобы заставить всех заерзать на своих местах. Он говорил о Джоудах так, словно понимал их лично. Как будто их голод и отчаяние были не просто темами для анализа, а жизненным опытом.

Миссис Престон попыталась перевести разговор в другое русло, но он ей не позволил. Его руки вцепились в край стола так сильно, что побелели костяшки пальцев, а голос дрожал от чего-то большего, чем страсть. Гнев… на то, что его окружают люди, которые читают о страдании в литературе и отвергают его, в то время как он жил этим.