Это мой последний шанс закончить образование, прежде чем улицы проглотят меня заживо.

Прогулка до школы занимает двадцать минут от закусочной. Я запомнил маршрут прошлой ночью, изучая распечатанную карту города, пока у меня не защипало глаза. Здания становятся старше по мере того, как я удаляюсь от станции, потертый кирпич и облупившаяся краска рассказывают истории о лучших днях.

Я подхожу к старшей школе как раз в тот момент, когда на стоянку для персонала начинают заезжать первые машины. Здание возвышается на фоне утреннего неба, трехэтажное кирпичное, с затемненными окнами. Она выглядит так же, как и любая другая школа, в которой я был. Та же старинная архитектура. Тот же забор из сетки, отделяющий территорию от окрестностей за ее пределами. То же ощущение, что это место было здесь всегда и будет оставаться здесь еще долго после того, как все, кто находился внутри, уйдут.

В главном офисе никого, кроме секретарши. Я передаю ей свои документы.

— Ронан Оливер. Я должен был начать обучение сегодня.

Ее пальцы стучат по клавиатуре, ногти выкрашены в тот же оттенок розового, что и таблетки моей матери. Случайная деталь, которая проходит сквозь время. Некоторые воспоминания таковы. Они остаются достаточно острыми, чтобы спустя годы вызвать у вас кровотечение.

Она хмуро смотрит на экран.

— Ваши предыдущие школьные записи, похоже, неполные.

— Возможно, это системная ошибка. — Ложь дается легко. Практика делает тебя лучше во многих вещах, даже в тех, которые ты в себе ненавидишь. — Держу пари, они все еще доделывают документы.

— А твои родители? — Ее взгляд опускается на верхний лист. — О, … В твоих документах написано «дядя», но…

— Мои родители умерли. Меня взял к себе дядя, но он много путешествует по работе. — Я стараюсь говорить ровным голосом. Скучающим. Тон подростка, который уже тысячу раз отвечал на один и тот же вопрос, и его это уже не волнует настолько, чтобы оправдываться. — Его номер телефона указан в контактных данных.

Перед отъездом из Сиэтла я нашел телефон в туалете автовокзала. На нем не было никакого пароля, и номер был сохранен в контактах. Я ввел его и изменил сообщение голосовой почты. Таким образом, если они позвонят, это будет звучать как обычный номер. Надеюсь, мне он никогда не понадобится.

Она снова изучает документы, в то время как я сосредотачиваюсь на том, чтобы держать руки ровно и смотреть прямо перед собой, вместо того чтобы искать выход. Три школы за последний год научили меня всему, что мне нужно делать. Я быстро усвоил, что, если ты выглядишь уверенным, они редко настаивают на большем.

— Тогда ладно. — Она перекладывает какие-то бумаги через стол. — Эти формы для экстренных контактов должны быть подписаны твоим дядей. Привези их обратно завтра утром.

Я могу подделать подписи, как только уйду. Какую еще ложь можно добавить к куче сказанного мной на данный момент? Она распечатывает расписание занятий и поэтажный план, а затем отправляет меня восвояси.

Я бы предпочел закончить в кабинете до начала занятий и затеряться в толпе, пока они движутся по коридорам к классам, но это не тот случай. Коридоры пусты, а это значит, что все взгляды будут прикованы ко мне, когда я войду в класс.

Согласно расписанию, мой первый урок истории с мистером Эдвардсом в аудитории 204. Дверь скрипит, когда я толкаю ее, и учитель замолкает на полуслове. Это парень постарше, в очках в металлической оправе и свитере с кожаными заплатками на локтях.

— Ага! Ты, должно быть, наш новый ученик. Класс, это…

— Ронан.

— Добро пожаловать в школу Грейстоун-Холлоу, Ронан. — Он берет учебник и тетрадь со своего стола и протягивает их. — Возьми это. Не думаю, что у тебя еще было время обзавестись необходимым.

— Нет, сэр. Благодарю вас.

— Иди и присаживайся. — Он указывает на пустой стол в конце зала и поворачивается обратно к классу.

Шепот проносится по комнате, и глаза следят за моим движением, когда я пересекаю зал к пустому столу в дальнем углу.

— Еще один перевод на середину года? — бормочет кто-то. — Это примерно третий в этом семестре.

Я сажусь на стул у окна и засовываю сумку под стол. Девушка рядом со мной слегка отодвигает свой стул. Парень впереди все время оглядывается.

Пусть смотрят. Пусть удивляются. Они могут придумать любую историю, которая им удобна. Мне все равно. Я здесь не для того, чтобы заводить друзей. Я здесь для того, чтобы не сойти с ума.

Эдвардс возвращается к своей лекции о Гражданской войне, в частности о марше Шермана, линиях снабжения и стратегии. Я наклоняюсь и достаю карандаш из сумки, открываю тетрадь и начинаю писать, фиксируя детали, которые, вероятно, наскучили большинству других людей. История имеет для меня смысл. Причина и следствие. Действие и следствие. В отличие от большинства вещей в моей жизни, в этом есть логика, даже если эта логика жестока.

Он пишет ключевые даты на доске. У него аккуратный почерк, иногда переходящий в скоропись. Другие студенты шепчутся, прикрываясь руками, всякий раз, когда он отворачивается, передавая записки, которые не имеют никакого отношения к Шерману или войне.

Обычные подростковые штучки.

Когда Эдвардс спрашивает о тактике Шермана, ему никто не отвечает. Все смотрят вниз, в сторону и избегают зрительного контакта. Я знаю ответ. Я знаю это, потому что в некотором смысле я сам это пережил. Иногда сжечь все позади — единственный верный путь вперед. Но моя рука остается опущенной.

Я тоже усвоил этот урок. Не вызывайтесь добровольцем, не выделяйтесь и, прежде всего, не давайте никому повода запомнить ваше имя.

Тишина нарастает. Эдвардс ждет, обводя взглядом ряды. Он останавливается на мне, и я слышу, что говорю, прежде чем успеваю это остановить.

— Он не просто уничтожал ресурсы. Он ломал их волю к борьбе. Показывая им, что нигде не безопасно, пока они не сдадутся.

Все оборачиваются и уставляются на меня. Эдвардс делает паузу, почти удивленный, обдумывая мои слова, затем медленно кивает, и на его лице расплывается улыбка.

— Очень хорошо. Спасибо, Ронан.

Он продолжает свою лекцию, и я опускаю голову, чтобы сосредоточиться на письме, притворяясь, что не вижу, как он поглядывает в мою сторону между предложениями. Когда звенит звонок, он зовет меня по имени. Я делаю вид, что не слышал его, встаю и ухожу, пока другие все еще собирают свои сумки. Я выхожу за дверь, прежде чем он успевает меня остановить.

Я проскальзываю в ближайший туалет и прислоняюсь спиной к двери. На другом конце комнаты на меня смотрит мое отражение. Бледная кожа, темные круги под глазами, слишком длинные волосы, падающие на лицо. Синяк на моей челюсти почти исчез — напоминание о том, что происходит, когда теряешь бдительность и доверяешься не тем людям.

Выпрямляясь, я оглядываюсь в поисках чего-нибудь, чем можно было бы закрыть дверь. Я не хочу, чтобы кто-нибудь входил, пока я здесь. В углу стоит мусорное ведро, и я подтаскиваю его, чтобы просунуть под ручку. Затем пересекаю комнату, пока не оказываюсь перед раковинами. Поворачивая кран, я брызгаю водой на лицо. Когда я облизываю губы, у воды неправильный вкус. У нее металлический привкус, который отличается от привкуса в Сиэтле или Портленде. Даже больше, чем ржавые трубы дома. Хотя сейчас это вспомнить труднее.

Дом.

Слово застревает у меня в горле. Прошло больше трех лет с тех пор, как я ушел из этого места, перестал быть сыном своей матери и вообще стал никем.

Иногда, поздно ночью, когда голод и холод становятся настолько сильными, что я тупею, я позволяю себе задаться вопросом, дышит ли она еще. Помнит ли она о моем существовании. Если бы она когда-нибудь предпочла меня таблеткам…

Но я знаю, что лучше не возвращаться и не проверять.

Снаружи я слышу, как студенты проходят по коридорам. Кто-то пробует дверь, затем стучит в нее.

— Открой дверь!

Я не обращаю на них внимания, и через секунду или две они уходят, ругаясь. Нормальные дети с нормальными проблемами. Их самая большая забота — сдать тест или получить приглашение на вечеринку. Моя — это то, где я буду спать сегодня вечером и откуда принесут следующий обед.