— Тебе следует уйти. — Его голос мягкий, в нем нет обычной защитной интонации. — Твоя семья…

— Они думают, что я у Кэссиди. — Я достаю свою собственную книгу — «Франкенштейн» Мэри Шелли. — Я могу остаться… если хочешь? Нам не обязательно разговаривать.

Он не отвечает мне, но откладывает библиотечную книгу и кладет на ее место новую, открытую на колени, его пальцы перелистывают страницы. Он шепчет, когда поворачивает их, и каждый звук эхом отдается в пустом пространстве между нами.

Я открываю свою книгу. Вместо того, чтобы читать, я наблюдаю за ним краем глаза, ожидая момента, когда он наконец потянется за едой. Это занимает больше времени, чем мне хотелось бы. Почти пятнадцать минут молчаливого чтения, прежде чем его рука вытягивается, мучительно медленно, и пальцы сжимают флягу с супом.

Он пьет его быстрыми, тихими глотками, чередуя с кусочками индейки. За все время он не произносит ни слова и не смотрит мне в глаза. Его бдительность никогда не ослабевает полностью, но напряжение в его плечах, кажется, немного спадает. И когда он, наконец, берет ручку и начинает писать, мое сердце замирает, и я опускаю глаза на открытую страницу передо мной.

Наблюдать, как он изливает слова на страницу, кажется слишком интимным, поэтому я тихо сижу здесь, уставившись в свою книгу, и говорю себе, что нахождение здесь — доказательство того, что кто-то знает о его существовании.

Я расхаживал по дому с тех пор, как ушла Лили, пытаясь отогнать воспоминания о ней, прижатой к стене, о вкусе ее губ и о том, как ее изгибы прижимаются к моим.

Прошло три часа. Из кухни в гостиную, в коридор и обратно. Мои ботинки оставили дорожку в пыли, которую я еще не убирал. Каждый раз, когда я прохожу мимо входной двери, моя рука тянется к замку, чтобы проверить его. … всегда проверяю.

От старых привычек трудно избавиться.

Затем я открываю окна. Все они закрыты… что я и так знал. Я проверил их уже дважды, но мои пальцы все равно проверяют защелки. Дом вокруг меня прочный, но я не чувствую себя в безопасности. Ничто не чувствует себя в безопасности, когда ее слова эхом отдаются в моей голове.

Ты просто напуган. Все еще чертовски боишься позволить кому-либо⁠…

Я прервал ее поцелуем. Заставил ее замолчать своим ртом, потому что услышать правду вслух было хуже, чем любую ложь, которую я мог сказать себе.

Мое отражение бросается в глаза в затемненном окне. Татуированный. Широкоплечий. Ничего похожего на мальчика, который привык плохо спать… Если не считать затравленного выражения моего лица. Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу и закрываю глаза, чтобы не видеть этого.

Ее пульс под моей ладонью бился как у кролика. Ее сердце билось рядом с моим, когда я прижал ее к стене. На одну идеальную секунду она посмотрела на меня так, словно я все еще стоил того, чтобы меня спасли.

Это то, что пугает меня больше всего.

Я качаю головой и отталкиваюсь, направляясь на кухню. Электроприборы лежат там, где я оставил их вчера, тщательно разложенные, потому что контроль — это все, что у меня есть. Провода отсортированы по толщине, распределительные коробки сложены по размеру, инструменты разложены рядами. Все на своих местах…. Кроме хаоса в моей голове.

Около трех я перестаю убеждать себя, что мне следует лечь спать. Лестница в подвал скрипит, когда я несу вниз первую партию инструментов. Старая панель косится на меня со стены — крысиное гнездо из древней проводки, только и ждущее, чтобы сжечь это место дотла.

Я открываю крышку панели. Кто бы ни делал эту работу, его не волновало, что будет потом. Они просто хотели довести дело до конца и двигаться дальше, предоставив разбираться с последствиями кому-то другому.

Мои пальцы нащупывают приспособления для снятия проводов, и мышечная память берет верх. Тюрьма научила меня терпению. Строительные площадки научили меня точности. Оба научили меня тому, что если ты достаточно сосредоточен на предстоящей тебе работе, тебе не нужно думать ни о чем другом.

Режь. Очищай. Скручивай. Соединяй.

Ритм успокаивает. С каждым освобожденным проводом на одну опасность пожара меньше, и на одну вещь, которая может взорваться, меньше. Если бы только я мог так же легко удалить поврежденные части себя и заменить то, что сломано, чем-то, что работает.

Но люди не приходят с инструкциями по эксплуатации, а некоторые повреждения слишком глубоки, чтобы их можно было когда-либо достичь.

К тому времени, как рассвет проникает в окна подвала, разгоняя тени, я добиваюсь приличного прогресса. Половина проводки была удалена. У меня есть новые схемы, нанесенные и готовые.

Но я все еще чувствую, как ее пальцы запутались в моих волосах. Я все еще чувствую ее вкус на своем языке. И я до сих пор вижу ее лицо, когда сказал ей убираться.

— Рановато поднимать столько шума.

Я оборачиваюсь на голос. Том стоит наверху лестницы с двумя кружками кофе в руках.

— Увидел, что у тебя горит свет, а входная дверь не заперта. — Я вздыхаю. Я знал, что не должен был оставлять ее незапертой, когда выходил за инструментами, которые оставил в машине. Он спускается, осторожно ступая по истертым ступенькам. — Подумал, что тебе это может пригодиться.

Кофе, который он протягивает, черный и дымящийся на утренней прохладе. Я беру его, потому что отказ требует больше усилий, чем того стоит.

— Ты всегда проверяешь своих соседей на рассвете, или я особенный?

Он устраивается на старом деревянном ящике. Очевидно, он не планирует уходить в ближайшее время.

— Только тех, у кого такой голос, будто они пытаются разнести свой дом на части еще до восхода солнца.

Я возвращаюсь к зачистке провода, но чувствую на себе его взгляд. Это не то же самое, что когда Дэн наблюдал за мной на днях. Он искал слабость, доказательство того, что я все еще тот придурок, которого все помнят. Взгляд Тома другой. Он скорее оценивает, чем осуждает.

— Харрис тоже работал с раннего утра, — говорит он наконец. — Говорил, что утром все кажется выполнимым.

Приспособления для снятия проводов соскальзывают, едва не порезав мне руку.

— Ты хорошо его знал?

— Достаточно хорошо. — Он потягивает кофе, наблюдая за моей работой. — Достаточно, чтобы понять, что он был не из тех, кто легко принимает решения. Особенно такие, как это.

Я не прошу его объяснить, что он имеет в виду. Он все равно говорит мне.

— Мы иногда говорили о тебе. Он сказал, что в твоем мизинце больше порядочности, чем у большинства людей набирается за всю жизнь.

Мои руки неподвижны. Провод, который я держу, слегка дрожит.

— Он был неправ.

— Разве? — Том наклоняется вперед, упираясь локтями в колени. — Ты мог бы уйти из этого места. Никто бы не узнал. И все же ты здесь, делаешь свою работу, и не только это, ты делаешь ее правильно.

— Потому что я должен. Условия его завещания…

— Условия требуют, чтобы ты остался и сделал дом пригодным для жизни. Они не требуют, чтобы ты самостоятельно переделывал всю электрическую схему. На рассвете. Потому что ты не можешь заснуть.

Наблюдение происходит слишком близко. Я возвращаюсь к зачистке провода.

— Он что-то увидел в тебе. Что-то, во что стоит вложить. Во что стоит верить. Может быть, пришло время и тебе это увидеть.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не сорваться и не сказать ему, чтобы он убирался. Я сосредотачиваюсь на предстоящей работе.

— У тебя это неплохо получается. Где ты этому научился?

— В тюрьме. — Я вырываю это слово и жду, пока он придумает причину, чтобы уйти.

Он не уходит.

— Харрис упомянул, что ты учился. Он сказал, что у тебя есть инженерные способности и понимание того, как все сочетается.

Я бросаю ножницы на землю.

— Прекрати! Просто… прекрати.

— Прекратить что?

— Вести себя так, будто знаешь меня.

Он долго молчит, вертя в руках чашку с кофе.