— Мы обеспокоены вашим… суждением и вашим выбором. Примером, который вы подаете нашим самым юным и впечатлительным ученикам.

— Вы имеете в виду выбор прекратить драку? — Я встречаюсь с ней взглядом. — Или выбор смотреть сквозь пальцы на чьи-то ошибки?

— Выбор участвовать в публичных демонстрациях неподобающего поведения с кем-то, у кого есть криминальное прошлое, связанное с насилием. — Она перебирает какие-то бумаги, затем перекладывает через стол газетную вырезку. Это зернистая фотография инцидента возле «Уилсона». — А затем ввязаться в ссору, которая привела к травмам. Родители не хотят, чтобы их дети сталкивались с кем-то, кто проявляет такое… пренебрежение к надлежащему поведению.

Жар заливает мое лицо. Прежде чем я успеваю возразить, заговаривает доктор Стюарт.

— Это не совсем точно. Я просмотрела полицейский отчет за субботу. Мистер Хартман явно был агрессором, и несколько свидетелей подтвердили…

— Элеонора. — В тоне Беверли слышится явное предупреждение. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать детали инцидента. Мы здесь для того, чтобы обсудить модель неправильного принятия решений мисс Глэдвин.

— Моим ученикам ничто не угрожает. — Мой голос звучит резко. — И вы не имеете права…

— У нас есть полное право! — Беверли наклоняется вперед. — Когда вы решаете вести себя таким образом, который плохо отражается на этой школе, это заставляет родителей сомневаться, стоит ли вам вообще учить их детей.

— О чем именно спрашивают эти родители? — Я сохраняю свой голос ровным, несмотря на нарастающий во мне гнев. — О моих преподавательских способностях? Моя преданность моим ученикам?

— Ваше суждение, — повторяет Беверли. — Ваш выбор. У меня здесь несколько писем. — Она похлопывает по папке. — Все выражают серьезную озабоченность по поводу вашего поведения и примера, который вы подаете.

— Могу я взглянуть на них?

Она поджимает губы.

— Боюсь, эти родители попросили сохранить анонимность. Они обеспокоены возможным… возмездием.

— Это удобно. — Горечь в моем голосе невозможно скрыть. — Точно так же, как это было удобно, когда вы распространяли слухи о Ронане семь лет назад. Когда вы убедились, что все поверили именно в то, во что вы хотели, чтобы они поверили, о бездомном ребенке, который нуждался в помощи.

— Мисс Глэдвин. — Роберт Андерсон наклоняется вперед. — Такое отношение не помогает вашему делу.

— Нет? — Что-то обрывается внутри меня, и я смеюсь. — Тогда позвольте мне выразиться предельно ясно. Вас не волнуют дети, и вас не волнуют мои способности к преподаванию. Речь идет о том, чтобы вы контролировали ситуацию и следили за тем, чтобы все в этом городе соответствовали особым принципам морали Беверли.

— Как ты смеешь… — начинает Беверли, но я обрываю ее.

— Как я смею? — повышаю голос. — Как ты смеешь сидеть здесь и судить других? Как ты смеешь решать, кто заслуживает искупления, а кто нет? Кто ты такая, чтобы решать, кому позволено совершать ошибки, а кого за них распнут?

— Если вы имеете в виду криминальное прошлое мистера Оливера…

Ясно, что она уже решила, как пройдет эта встреча, поэтому я достаю конверт Тома и кладу его на стол.

— Меня попросили передать это вам.

Беверли тянется к нему с пренебрежительным выражением лица. Когда она открывает его и достает горсть фотографий, выражение ее лица меняется. Краска отливает от ее щек, а руки трясутся, когда она смотрит на то, что на них.

Я мельком вижу одну из них, когда она отчаянно пытается засунуть их обратно в конверт. Женщина помоложе, я полагаю, Беверли, обнимает мальчика в кожаной куртке на заднем сиденье мотоцикла. На другом они целуются у кирпичной стены. Треть ее вылезает из окна, юбка задрана до бедер, волосы растрепаны, помада размазана.

— Я предлагаю отложить это обсуждение. — Ее голос утратил резкость. — Ожидается… дальнейший анализ ситуации.

— Отложить? — Брови доктора Стюарт приподнимаются. — Мы здесь, потому что вы настаивали на том, что поведение мисс Глэдвин требует немедленного рассмотрения. Вы утверждали, что у вас есть десятки жалоб родителей. Однако я заметила, что эти письма не были доведены до сведения остальных членов правления.

Директор Мартинес прочищает горло.

— Я не получала официальных жалоб на преподавание мисс Глэдвин. На самом деле, несколько родителей специально попросили, чтобы их дети были переведены в ее класс в следующем году.

— Тогда, если только Беверли не захочет поделиться полученными письмами… — Майкл Берк впервые заговаривает и делает паузу, чтобы посмотреть на Беверли. Когда она ничего не говорит, прижимая конверт к груди, он продолжает. — Я предлагаю закрыть это дело и немедленно восстановить мисс Глэдвин в должности.

— Поддерживаю. — Доктор Стюарт не колеблется.

Губы Беверли сжимаются в тонкую линию, но она кивает.

— Все за?

Голосование проводится единогласно.

Когда я выхожу на солнце на дрожащих ногах, Ронан стоит, прислонившись к борту машины. Он выпрямляется, когда видит меня, напряжение заметно в каждой черточке его тела.

— Ну?

Я практически сбегаю по ступенькам и бросаюсь в его объятия.

— У меня все еще есть моя работа. — Слова вырываются у него из груди. — И я беру отгул до конца недели.

Лили не отпускает меня после того, как бросилась в мои объятия. Ее руки остаются сомкнутыми вокруг моей шеи, лицо прижато к моей груди. Она дрожит, все ее тело вибрирует от остатков адреналина и эмоций от того, что произошло на той встрече.

Моя рука медленно двигается вверх и вниз по ее позвоночнику, ощущая каждый ее прерывистый вдох.

— Не могу поверить, что это сработало. — Ее слова приглушены моей рубашкой. — Что бы Том ни вложил в тот конверт… выражение лица Беверли…. — Она смеется, это звучит сдавленно. Она плачет? — Когда я вошла туда, она была так уверена, что получит то, что хочет. Что она заберет все, ради чего я работала.

Я наклоняю голову и прижимаюсь губами к ее волосам.

— Но она этого не сделала?

Она издает еще один сдавленный смешок.

— Нет, но она пыталась. — Ее руки сжимаются сильнее. — Боже, ты знаешь, сколько раз я думала о том, чтобы сказать тебе что-нибудь хорошее? Когда я закончила колледж. Когда я получила лицензию преподавателя. Мой первый урок. Все эти моменты, которыми я хотела поделиться с тобой, а тебя не было… — Ее голос срывается. Она шмыгает носом. — Тебя там не было.

Это признание больно ударяет меня, и чувство вины скручивается в груди. Я точно понимаю, что она имеет в виду. Каждая сертификация, которую я получал, пока был взаперти, каждый новый навык, которым я овладевал, каждая маленькая победа… Все они казались пустыми, когда некому было рассказать.

— У меня вошло в привычку писать письма. — Она не поднимает головы, и ее голос звучит хрипло. — Те, что ты видел. То, что я хотела тебе рассказать. О моих учениках, книгах, которые я прочитала, обо всем на самом деле. Я никогда не отправляла их, но… — Она делает паузу, чтобы сделать еще один прерывистый вдох. — Но ты на самом деле здесь. И я не знаю, как…

Она не заканчивает предложение. Ей и не нужно, потому что я все понимаю. Семь лет мы носили все наши слова внутри, а теперь мы стоим здесь, и ни один из нас не совсем уверен, как их выпустить.

Держать ее в своих объятиях одновременно знакомо и непривычно. Часть меня хочет убежать, сесть в машину и гнать, пока не доберусь до границы штата. Но большая часть, та, что жаждала этого, хочет держаться за нее и никогда не отпускать.

— Наверное, нам стоит уехать. — Это все, что я могу сказать. — Половина школьного совета, наверное, наблюдает за нами из окон.

Она негромко смеется, звук получается водянистым, и ее руки сжимаются, вместо того чтобы отпустить.

— Я не могу. Пока нет. — Ее голос понижается, становится уязвимым. — Это нормально?