А внизу…

Мои глаза горят, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы она не дрожала, когда беру книгу.

Его экземпляр «Гроздьев гнева», поля которого были заполнены его мыслями, наблюдениями, аргументами и болью. Я нашла книгу на фабрике после слушания. Я пришла туда в последний раз, прокралась по пустым коридорам и остановилась в пространстве, где мы построили что-то хрупкое и временное. Я забрала книгу. Возможно, украла ее. Определенно спасла.

У меня подгибаются колени, и я сползаю по стене, прижимая к груди книгу. На кухне что-то капает. Наверное, мороженое. Оставленное на кухонном столе, где ему не место, где оно превратится в липкое месиво, которое мне придется убрать позже. Вырывающийся звук — наполовину смех, наполовину всхлип.

Снаружи мир движется дальше без меня. Машины проезжают мимо моего дома, соседи ухаживают за своими дворами, детский смех доносится из окна. Но я сижу здесь, на полу, и плачу.

Я могла бы позвонить Кэссиди и позволить всем этим словам наконец выплеснуться наружу. Я могла бы признаться ей, как глубоко это все еще ранит, как рана до конца так и не закрылась. Но как объяснить подобную боль тому, кто не пережил ее? Как заставить ее понять, что значит наблюдать, как кто-то исчезает, в то время как ты стоишь там, не в силах это остановить?

А как бы вы описали то, как любовь превращается в горе, когда человек все еще жив, все еще дышит, все еще существует где-то в мире, но совершенно недосягаем?

Мой телефон звонит с маминой мелодией звонка. Звук эхом разносится по квартире, пронзительный и настойчивый. Она узнает, что он вернулся. К этому времени весь город будет знать. Она захочет убедиться, что я держусь на расстоянии, защищаю себя и учусь на прошлых ошибках.

Я могла бы сжечь письма и выбросить все остальное из коробки. Это было бы правильным поступком.

Но я не могу заставить себя отпустить. Эти обрывки — все, что у меня осталось от чего-то важного.

Некоторые вещи следует хранить, даже если они снова ломают тебя.

Свет за окном меняется по мере того, как день клонится к вечеру. Мои ноги онемели подо мной, мурашки расползаются по мышцам.

Телефон перестал звонить. Мороженое наверняка уже испортилось.

Я разворачиваю одну из записок из коробки. Его почерк поражает меня, красивый и поэтичный, несмотря на ту жизнь, которой он жил.

У меня болит в груди. Он написал это на клочке бумаги, вырванном из блокнота, с грубыми и неровными краями. Я задала ему этот вопрос однажды днем в библиотеке, наблюдая, как он поглощает страницу за страницей, как будто боится, что кто-нибудь отнимет книгу.

Ты когда-нибудь останавливаешься? Ты когда-нибудь просто… существовал без слов.

Тогда я не понимала, не совсем. Но понимаю сейчас. Слова были его спасательным кругом, его связующим звеном с миром, который не давал ему ничего, кроме причин отпустить. И когда слов было недостаточно, когда реальность обрушилась на него слишком сильно и слишком быстро, и выжить стало выше его сил…

Я аккуратно складываю записку и кладу ее обратно в коробку. Завтра я уберу растаявшее мороженое. Завтра я отвечу на сообщения моей матери и вопросы Кэссиди.

Но сегодня вечером я собираюсь сидеть здесь, на полу, держа в руках останки мальчика, который стал призраком задолго до того, как исчез.

— Могу я позаимствовать твои вчерашние заметки? — Кэссиди опускается на стул рядом со мной перед уроком истории и уже тянется за моей тетрадью. — Клянусь, мистер Эдвардс с каждым днем говорит все быстрее.

Смеясь, я пододвигаю блокнот поближе к ней.

— Может быть, если бы ты не писала Майку…

— Я не писала Майку СМС. — Она замолкает, скривив губы. — Совсем чуть-чуть.

Я прячу улыбку и продолжаю распаковывать сумку. Кэссиди была моей лучшей подругой с дошкольного возраста. Теперь она копирует мои конспекты по истории, помогает мне с математикой, и каким-то образом мы обе получаем достаточно высокий средний балл, чтобы радовать наших родителей. Это система, которая работает, даже если моя мама иногда упоминает, что я бы намного лучше справлялась с математикой, если бы тратила меньше времени, «помогая всем остальным с их проблемами».

Она не совсем неправа. Но есть что-то такое в том, что я вижу, как люди борются, когда я могу помочь, что я не могу игнорировать. Так было всегда — начиная с начальной школы, когда я оставалась после уроков, чтобы помочь детям, которые еще не умели завязывать шнурки на ботинках, и заканчивая средней школой, когда я проводила обеденные перерывы, обучая всех, кто просил. Мама говорит, что мне нужно сосредоточиться на своем будущем, на поступлении в колледж. Папа только вздыхает и говорит ей оставить меня в покое.

Хотя иногда я задаюсь вопросом, права ли она. Если вся эта помощь заключается в том, что я просто избегаю своих собственных проблем и неуверенности в том, что будет после окончания учебы. Легче исправить проблемы других людей, чем столкнуться с пустотой в моем собственном будущем.

— А! Вы, должно быть, новый студент. — Мистер Эдвардс останавливается посреди лекции, когда открывается дверь. Я все еще помогаю Кэссиди найти нужную страницу в ее учебнике, в котором почему-то отсутствует половина оглавления, несмотря на то, что он новый. — Класс, это…

— Ронан.

Имя едва запоминается. К нам регулярно приезжают новые студенты, обычно из Бэнквелла или Каррингтона, ближайших городов. Их родители находят работу на местном производственном предприятии, или их семьи распадаются, и внезапно они оказываются здесь, вливаясь в нашу рутину, как будто всегда были ее частью. Большинство из них снова уезжают в течение года или двух, переводясь обратно, когда обстоятельства снова меняются.

Я не поднимаю глаз, пока Кэссиди не толкает меня локтем. Сильно.

— Что?

Она кивает подбородком в конец класса. Я слегка поворачиваюсь, ожидая увидеть другого ребенка со слишком новым рюкзаком и неуверенной улыбкой. Вместо этого я вижу пустые глаза, темные волосы и острые углы.

Он сидит у окна, наполовину в тени, как будто пытается слиться со стеной. Его толстовка истрепалась на локтях, а рюкзак выглядит так, словно прошел через войну.

Мистер Эдвардс возвращается к своей лекции о Марше Шермана. Мне следовало бы делать заметки — это определенно будет на тесте, — но что-то продолжает привлекать мое внимание к углу класса. Дело не в самом новом ученике, а в том, как он сидит и наблюдает за классом. То, как его карандаш скользит по бумаге. То, как он кивает или качает головой в такт тому, что говорит Эдвардс, улавливая детали, которых я даже не замечала.

В том, как он впитывает информацию, есть что-то почти голодное. Он сосредоточен полностью, абсолютно, как будто этот класс — единственное, что существует для него прямо сейчас. Большинство студентов отключаются, проверяют телефоны под партами, передают записки, смотрят в окна. Но этот мальчик ловит каждое слово Эдвардса.

— Он не просто уничтожал ресурсы. — Его голос тихий, но уверенный, прорезающий тишину в классе, когда Эдвардс задает вопрос, на который никто не хочет отвечать. — Он ломал их волю к борьбе. Показывая им, что нигде не безопасно, пока они не сдадутся.

Слова повисают в воздухе, наполненные пониманием, выходящим за рамки учебника. Эдвардс медленно кивает, и я улавливаю что-то в выражении его лица. Возможно, признание, или это может быть беспокойство. Такой взгляд бывает у учителей, когда они видят в ученике что-то, что их беспокоит.

Я записываю его слова в свои заметки и подчеркиваю их дважды.

— Он выглядит как проблема, окутанная грехом, — шепчет Кэссиди, когда мы собираемся после занятий.