— Ронан, пожалуйста… — Ее голос срывается. — Ты же знаешь, что все было не так.

— Я ни хрена не знаю. Я просто понял, кем ты хочешь меня видеть. Все, что мне нужно было сделать, это подпитаться твоей маленькой фантазией.

Она вырывается из моих объятий, но я не отпускаю ее. Я не могу. Ее кожа мягкая и теплая под моими пальцами, пульс на запястье трепещет, как птица в клетке.

— Ты был чем-то большим. — Теперь ее слезы текут ручьем, но голос остается твердым. — Ты был всем. И ты это знаешь. Ты просто напуган. Все еще так чертовски боишься позволить кому-либо… позволить мне…

Я целую ее.

Это должно заставить ее замолчать. Доказать, что она неправа, и показать ей, что я именно тот ублюдок, за которого себя выдаю. Но в ту секунду, когда наши губы встречаются, все эти годы между нами превращаются в ничто.

На вкус она как слезы и воспоминания, отчаяние и надежда. Ее голос из прошлого громко шепчет мое имя в моей голове. Воспоминания о каждой ночи, которую я провел в своей камере, стараясь не думать о том, что она чувствовала, как она звучала под моими руками, заполняют мой мозг до тех пор, пока я не могу думать ни о чем, кроме того, как она прижимается ко мне прямо сейчас.

Моя хватка на ее запястье усиливается — в наказание или в молитве, я больше не знаю.

Она издает звук, надломленный и жаждущий, и я проглатываю его. Делаю его своим. Делаю так, чтобы было больно. И целую ее крепче. Семь лет я жил без этого. Без нее. И каждая секунда этого времени врезается в меня с силой, достаточной, чтобы раздробить кость.

Ее руки сжимаются в моей хватке, и когда я не отпускаю ее, она прикусывает мою нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы ужалить, но достаточно мягко, чтобы напомнить мне, как она умоляла о большем.

Я отпускаю ее.

Ее руки оказываются в моих волосах прежде, чем я успеваю отступить. Ее ногти царапают мою кожу головы, пальцы сжимаются так сильно, что становится больно. Она притягивает мой рот обратно к своему, целуя меня так, словно пытается проникнуть под мою кожу и найти парня, которого, как ей казалось, она знала, под всеми этими чернилами и шрамами.

Моя рука находит ее горло и сжимается вокруг него, планируя оттолкнуть ее от себя, но ее пульс бьется о мою ладонь, доказывая, что она так же потрясена этим, как и я. Ее сердцебиение учащенное, как у кролика, и когда я нажимаю большим пальцем прямо под ее челюстью, она издает звук, который посылает импульс прямо в мой член.

Я тону.

Горю.

Распадаюсь на части.

Другая моя рука скользит в ее волосы, откидывая ее голову назад. Поцелуй становится медленнее. Я провожу языком по ее нижней губе, затем погружаюсь внутрь, чтобы провести им по ее губе.

Тревожные звоночки уже кричат, но они далекие, заглушенные ее вкусом, тем, как она прижимается ко мне, тем, как звучит мое имя, когда она выдыхает его мне в рот.

Ронан.

Моя рука скользит по ее щеке, большим пальцем смахивая слезы, которые я там оставил. Мои губы мягче прижимаются к ее губам, и на одну прекрасную секунду я позволяю себе поверить, что это может быть правдой, и я мог бы быть тем мужчиной, которого она заслуживает, а не тем обломком, которым я являюсь.

Затем реальность возвращается.

Я вырываюсь. Толкаю в ответ достаточно сильно, чтобы она споткнулась.

— Иди домой, Лили. — Мой голос звучит жестоко. — Найди кого-нибудь нового, чтобы спасти, кто поверит в ту милую маленькую ложь, которую ты говоришь себе.

Она протягивает руку, и кончики ее пальцев касаются моего подбородка. Прикосновение обжигает кожу.

— Ронан…

— Убирайся.

Мгновение она смотрит на меня, приоткрыв рот, в глазах все еще блестят слезы. Затем выражение ее лица становится жестче.

— Ладно. Если ты этого хочешь. Ты можешь притворяться, что то, что у нас было, было ненастоящим, но мы оба знаем правду. — Она выпрямляется, протискивается мимо меня и направляется к лестнице. Ее голос лишен каких-либо эмоций, когда она заговаривает в следующий раз. — Я надеюсь, что однажды ты перестанешь наказывать себя за то, что выжил. Удачи с ремонтом дома.

Я закрываю за ней дверь и смотрю в окно, как она уходит. Каждый шаг отдается острой болью в моей груди. Добравшись до своей машины, она в последний раз оглядывается назад. Я задерживаю дыхание… и резко выдыхаю, когда она не возвращается, а просто открывает дверцу машины и садится внутрь.

Я стою совершенно неподвижно, пока ее задние фары не исчезают, и ночь не поглощает все ее следы. Когда я уверен, что она не вернется, я разворачиваюсь и бью кулаком в стену. Боль останавливает меня от того, чтобы пойти за ней и позволить ей увидеть, как сильно я все еще тону.

У меня подкашиваются ноги, и я соскальзываю по стене, прижимая ладони к глазам, пока за ними не вспыхивают звезды.

Прошло семь долгих лет, а она всё так же легко читает мои мысли. Она всё ещё пробуждает во мне желания, на которые я не имею никакого права.

Некоторые разрушения не исправить, а некоторые стены должны оставаться на месте. И некоторые призраки заслуживают того, чтобы оставаться в одиночестве — даже если это одиночество ощущается как смерть.

Я отъезжаю на три квартала от Сидар-стрит, прежде чем мое зрение затуманивается настолько, что я не вижу дороги. Моя нога нажимает на тормоз, и машина резко останавливается перед закусочной Джерри, пересекая два парковочных места. Я заглушаю двигатель трясущимися руками.

Тогда я разбиваюсь вдребезги.

Первый всхлип вырывается из моего горла. Мой лоб ударяется о руль. Один раз. Дважды. Боль не помогает.

Ты увидела то, что хотела видеть. Проект. Благотворительный фонд.

Его слова прокручиваются у меня в голове, каждое повторение врезается глубже. Мои легкие не расширяются должным образом. Я не могу отдышаться. Воздух в машине слишком разреженный.

Я нащупываю дверную ручку. Промахиваюсь. И пытаюсь снова. Холодный ночной воздух ударяет мне в лицо, когда я, наконец, выхожу, но это тоже не помогает.

Каждая жестокая вещь, которую он сказал, крутится у меня в голове. Каждое обвинение. Каждая ложь, которую он сказал мне, чтобы оттолкнуть меня.

За исключением … что, если это не ложь?

Через окна закусочной я вижу нашу старую кабинку. Та, что в дальнем углу, куда я иногда водила его после школы, притворяясь, что голодна, хотя на самом деле просто хотела убедиться, что он что-нибудь съел.

Он заказывал черный кофе и самое дешевое, что было в меню. Я заказывала дополнительную картошку фри, молочный коктейль и бургер, который никогда не могла доесть. Я разрезала бургер пополам и пододвигала его к нему, заявив, что я слишком наелась, у меня болит живот и я не так голодна, как думала.

Он всегда знал, что я делаю. Я видела это в его глазах — стыд, смешанный с голодом, и гордость, борющаяся с потребностью. Но он все равно съедал его, потому что выживание каждый раз побеждало достоинство.

Он это имел в виду? Что я превратила его голод в свой героизм?

У меня сводит живот.

Ты все еще не можешь исправить то, что сломано внутри меня.

Звонит мой телефон. Имя Кэссиди вспыхивает сквозь пелену слез, и я тянусь к нему руками, которые не перестают дрожать. Он выскальзывает у меня из пальцев и падает на тротуар, разбивая экран.

— Блядь. — Слово выходит прерывистым, за ним следует еще один всхлип.

Я приседаю, пытаясь дотянуться до телефона. Мои колени ударяются о мокрый асфальт, и холод проникает сквозь джинсы. На четвертом гудке мне удается провести пальцем по экрану.

— Лили? Где ты? Я думала, ты придешь.

— Я не могу… — Слова не складываются должным образом. — Я … Я совершила глупость, Кэсс.

— Что ты сделала?

— Я ходила к нему. — Произнесенное вслух делает это реальным… хуже. — Я поехала на Сидар-стрит и я… Боже, я такая гребаная дура!

— Где ты?