— У меня нет плана.

— Лгунья.

— Я не лгу!

Она бросает на меня взгляд, который говорит, что она на это не купилась, но не настаивает. Вместо этого она пускается в рассказ о своей катастрофе во время химического эксперимента, и я позволяю себе вернуться к обычной рутине нашего дня.

Но позже, во время английского, я снова ловлю на себе его взгляд, наблюдая, как он читает. Его экземпляр «Гроздьев гнева» уже заполнен заметками, поля испещрены словами — некоторые подчеркнуты дважды, другие обведены кружком. Как будто он ведет беседу с самим Стейнбеком.

Интересно, каково было бы заглянуть в его сознание. Понять, что он видит, когда читает эти страницы. Узнать, какие связи он устанавливает, которые остальные из нас упускают.

Миссис Престон задает вопрос о семье Джоудов, и на мгновение мне кажется, что он мог бы ответить. Его рука тянется к блокноту. Рот слегка приоткрывается. Но потом он ловит себя на мысли, и момент проходит. Что бы он ни собирался сказать, оно проглатывается обратно, запирается за теми стенами, которые он построил.

Это происходит так быстро, что я бы не заметила, если бы уже не смотрела на него. Я становлюсь свидетелем войны, которая происходит в эту долю секунды — желание вступить в бой против необходимости оставаться незамеченной. И потребность побеждает.

У него это всегда выигрывает.

После урока я смотрю, как он собирает свои вещи. Снова первый направляется к двери. Коридор быстро поглощает его, и он исчезает прежде, чем я успеваю выйти из класса.

Я говорю себе, что мне просто любопытно. Та записка ничего не значила. Это была просто маленькая любезность, которую я бы оказала кому угодно.

Но я уже подумываю о том, чтобы написать еще одну.

Я не знаю, как долго я стою на тротуаре перед домом, прежде чем поднимаюсь по дорожке. Мои ботинки остаются стоять на потрескавшемся бетоне, пока я смотрю на белый сайдинг, который местами посерел, и крышу, слегка провисшую с одной стороны. Справа есть подъездная дорожка, достаточно большая для двух машин, с лужайкой, простирающейся от ступенек, ведущих к входной двери. От тротуара его отделяет белый штакетник с прорехами там, где прогнили рейки.

Мои пальцы сжимают ключ в руке. Я крепко сжимал его всю дорогу от офиса Митчелла, и на моей ладони остался отпечаток его формы.

Школьные учителя не оставляют дома ученикам, которые испортили все, к чему прикасались. Особенно они не оставляют их бывшим заключенным, которые пять лет учились выживать в бетонной коробке. Но Эдвардс был другим. Я знаю, что он из богатой семьи. Я знаю, что он преподавал историю в средней школе, потому что ему это нравилось. Чего я не знаю, так это почему он оставил все это мне.

Но вот я здесь. Стою на тротуаре перед домом, который знавал лучшие дни, но все еще хранит надежду, написанную в его костях.

Ключ заедает в замке входной двери, когда я, наконец, двигаюсь. Мне приходится подергать его, прижимая плечом к дереву, прежде чем он наконец поддается. Дверь громко протестует, петли скрипят от неиспользования.

Сначала на меня обрушивается затхлый воздух. Затем пыль. Я совершаю ошибку, вдыхая, когда дверь поднимает облако пыли, и следующие несколько минут задыхаюсь.

Когда я наконец переступаю порог, мои ботинки оставляют отпечатки на серой пленке, покрывающей деревянный пол. Передо мной открывается прихожая, достаточно широкая, чтобы я мог вытянуть обе руки и при этом не коснуться ни одной из стен. Сами стены оклеены облупившимися обоями, которые, возможно, когда-то были голубыми. Теперь они цвета застарелого сигаретного дыма и завиваются в уголках.

Все отдается эхом — мои шаги, дыхание, медленный стук капель, доносящийся откуда-то сверху. Свет проникает через грязные окна по обе стороны от входной двери, улавливая пылинки, которые танцуют в воздухе. Слева поднимается лестница. Дверные проемы открываются с обеих сторон. Я направляюсь к тому, что находится ближе всего ко мне справа.

Гостиная больше, чем я ожидал. У стены стоит старый диван, покрытый белой простыней, пожелтевшей от времени. Здесь есть два кресла, тоже покрытых чехлами, и кофейный столик с водяными кругами, покрывающими поверхность. В стены встроены пустые книжные полки, они пустые и пыльные.

По потолку расползается пятно от воды. Вероятно, крыша протекает. Я добавляю это к составленному мною мысленному списку вещей, которые мне нужно будет исправить.

В груди слишком тесно. Пыль оседает в легких, покрывая их, затрудняя дыхание.

— Пиздец. — Слово отражается от стен.

Я выхожу из комнаты и поворачиваюсь ко второй двери. Эта закрыта и заедает, когда я пытаюсь ее открыть. От сильного толчка дверь открывается, и я переступаю порог.

Кухня — это капсула времени. В шкафчиках до сих пор стоит посуда, покрытая пылью, как и все остальное в доме. Тарелки с выцветшими цветочными узорами по краям. Чаши разных размеров. На полках расставлены старые приборы, видавшие лучшие времена, но холодильник все еще гудит, когда я включаю его в розетку, и я думаю, что плита тоже будет работать. Кухонный стол из цельного дерева, стулья придвинуты, как будто кто-то только что ушел и никогда не возвращался.

Кофейные кружки висят на крючках, покрытые пылью, как и все остальное.

Я нахожу ключи от гаража и мастерской в кухонном ящике вместе со старыми меню еды на вынос и стопкой чистых блокнотов. Это такие тетради, которые Эдвардс обычно раздавал студентам, — бумага хорошего качества, прочные обложки. На верхней его рукой написано мое имя.

Я провожу пальцами по буквам.

Вот тогда до меня доходит. Что это он все подстроил. Спланировал. Точно так же он появлялся в тюрьме месяц за месяцем, принося книги и тихие беседы, отказываясь позволить мне исчезнуть окончательно.

Пять лет визитов, о которых я не просил, но не мог отказать. Я прогоняю воспоминания.

Из кухни есть дверь, ведущая в гараж, где стоит «Хонда», тоже покрытая пылью. Регистрация и страховка в бардачке, все на мое имя, датированы шестимесячной давностью. Месяц спустя он был мертв.

Знал ли он? Должно быть, знал. И все же он не сказал мне ни слова.

Лестница скрипит под моим весом, но перила из цельного дуба, под слоями грязи. Моя рука сжимается на них, пробуя на прочность. Они держатся прочно, построены на века.

Второй этаж больше похож на предыдущий. Три спальни, каждая с мебелью, покрытой простынями. В ванной комнате, соединенной с главной спальней, установлена ванна на ножках. В гардеробной все еще есть вешалки, сейчас они пусты и стучат друг о друга на сквозняке, который откуда-то доносится.

Еще один пункт на заметку, который нужно будет изучить позже.

Я выхожу из этой комнаты и нахожу самую маленькую спальню, где срываю простыни с кровати, оставляя повсюду еще больше пыли. Матрас все еще в полиэтиленовой пленке. Новый и неиспользованный.

У одной стены стоит комод. Под окном — письменный стол. Вся обычная мебель, ничего особенного.

В тюрьме у меня была одна смена одежды и одновременно три книги из библиотеки. Это было все, что у меня было в мире. Теперь я стою в спальне дома, который принадлежит мне.

Засовываю руки в карманы толстовки, мои пальцы касаются бумаги. Банковские документы. Я думаю, мне следует пойти и сделать заключительные части этого сюрреалистического опыта, чтобы сделать его реальным. Я направляюсь к входной двери, затем останавливаюсь и возвращаюсь через кухню в гараж.

Машина заводится, как только я поворачиваю ключ зажигания. На связке ключей есть пульт дистанционного управления гаражными воротами, и я выезжаю задним ходом на дорогу, все еще не в силах осознать тот факт, что это происходит.

Вестибюль банка весь из полированного мрамора и осуждающей тишины. Охранник внимательно наблюдает за мной, пока я иду к стойке, глубоко засунув руки в карманы, чтобы скрыть дрожь, которая никак не прекращается.