Я пожимаю плечами, но от ее тона во мне разливается тепло. Она изучает дом, пока мы идем к нему.

— Здесь все еще нужно много работать. — Я веду ее вверх по ступенькам, отпирая дверь. — Я не думаю, что Эдвардс много с этим сделал, так что почти все нуждается в починке или замене.

Дверь распахивается, и я отступаю в сторону, пропуская ее первой. Она медленно выходит в коридор, поворачиваясь по кругу, чтобы все осмотреть.

— Вся проводка закончена. — Я прохожу мимо нее на кухню, мне нужно чем-то занять руки. — Сейчас я занимаюсь сантехникой. Главная ванная комната функциональна, и я почти разобрался с кухней. Потом есть крыша, и…

Я останавливаюсь и оборачиваюсь, понимая, что она больше не следует за мной. Я нахожу ее стоящей в дверях гостиной, прижав руку ко рту. Ее глаза обводят каждую деталь комнаты, выслеживая что-то, чего я не вижу.

Гостиная — это единственное пространство, которого я избегаю, сосредоточившись в первую очередь на всем остальном. Она большая, больше любой комнаты, в которой я когда-либо жил, со встроенными книжными полками от пола до потолка по двум стенам. У дальней стены есть камин, он ждет реставрации. Окна по обе стороны пропускают естественный свет, и хотя в комнате пусто, в ней есть что-то такое, от чего сжимается мое сердце каждый раз, когда я вхожу.

— Лили? Ты в порядке?

— Этот дом… — Ее голос звучит мягко. Она поворачивает ко мне лицо. — Ты не узнаешь его?

Я хмурюсь.

— Пока я не получил ключи, я никогда раньше его не видел.

— Ронан… Это в точности то, что ты мне описал… той ночью на фабрике. Разве ты не помнишь?

Я хмуро смотрю на нее, и тут всплывает воспоминание. В один из первых раз, когда она попросила меня рассказать ей что-нибудь, я поделился своей мечтой о доме с книжными полками и крытой верандой, где мы могли бы читать под дождем.

— Я рассказала ему об этом. — Сейчас она не смотрит на меня, ее взгляд прикован к одной из книжных полок. — После вынесения тебе приговора … он нашел меня в библиотеке. Я была… … Я плохо с этим справлялась. Он спросил, не хочу ли я поговорить, и все просто выплеснулось наружу. — Ее голос дрогнул. — Я рассказала ему о доме, который ты описал, о своей мечте иметь место, которому ты, наконец, мог бы принадлежать. Я думаю, я пыталась заставить кого-то… любого… понять, что ты был не тем, о ком они говорили. Что ты видел красоту в вещах и мечтал о будущем, которое они даже представить себе не могли.

Она поворачивается ко мне лицом, в глазах блестят слезы.

— Он знал, Ронан. Он точно знал, что это место будет значить для тебя.

Инстинкт подсказывает мне отрицать это. Сказать, что это просто совпадение. Но потом я вспоминаю, как Эдвардс появился в тюрьме в тот первый раз. Я отказывался с ним разговаривать, но он продолжал приходить каждый месяц. Принося с собой книги, которые я не признавал, пока он был там, но поглощал, как только он уходил.

Разум нуждается в подпитке не меньше, чем тело, Ронан. Особенно здесь.

В то время я не понимал, почему он беспокоится. Теперь, стоя в этом доме, с его пустыми полками и обещаниями будущего, которое я никогда не позволял себе представить, я начинаю понимать, что он делал.

Он что-то строил, создавал место, где я мог приземлиться, когда мне больше некуда было идти. Одно из них основано на мечте, которую я прошептал в темноте единственному человеку, который когда-либо заставлял меня чувствовать, что я что-то значу.

Лили пересекает холл и останавливается передо мной.

— Я так старалась заставить его понять, кто ты на самом деле.

Я протягиваю руку и притягиваю ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы.

— Он слушал. — Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы обхватить ее щеку, осторожно, чтобы не повредить синяк. — Когда никто другой этого не делал, он действительно слушал.

Но он сделал нечто большее. Он действовал в соответствии с этим. Он ждал, пока я выйду, потому что хотел дать мне то, чего никогда ни у кого другого не было.

Дом.

Округ удерживает меня, пока не переведут в штат, где мне предстоит еще одно медицинское обследование и еще больше вопросов, на которые я не отвечу. Они документируют каждый шрам, каждую отметину, которые рассказывают историю о том, как я здесь оказался. Охранник приемного отделения присвистывает, когда видит повреждения на моих ребрах.

— Господи, малыш. И давно ты так разгуливаешь?

Я ничего ему не говорю. На самом деле, я вообще ничего не говорю, если не приходится. Обработка занимает вечность. Документы, фотографии, отпечатки пальцев и обыск с раздеванием. Мне выдают тюремную одежду, пахнущую промышленными чистящими средствами, а также предметы первой необходимости — зубную щетку, мыло, простыни, одеяло. Вещей, которых у меня не было дольше, чем я помню.

Моя камера шесть на восемь футов из бетона и стали, с узкой кроватью, привинченной к стене. Матрас тонкий, но все равно мягче, чем на заводском полу. Подушка под моей головой кажется странной. Она слишком мягкая после месяцев сна с рукой, подложенной под щеку. Одеяло грубое и теплое.

В первую ночь я не могу уснуть. В камере никогда не бывает по-настоящему темно — слабый свет из основного помещения снаружи просачивается через окно. Но не свет не дает мне уснуть. Это жара. Настоящее тепло, проникающее через вентиляционные отверстия в потолке. Мое тело не знает, как реагировать на тепло, и я лежу, обливаясь потом.

Питание осуществляется по строгому расписанию. Завтрак в шесть. Обед в полдень. Ужин в пять. Для всех остальных это тюремные помои — безвкусная овсянка, водянистое рагу, хлеб, который приходится жевать. Но после того, как я так долго питался нырянием в мусорные контейнеры и ворованными объедками, а также теми немногими продуктами, которые приносила мне Лили, это настоящий праздник для моего желудка и моих чувств.

Мои руки дрожат, когда они в первый раз передают мне поднос. От еды поднимается пар, и от запаха у меня сводит желудок. Я ем медленно, осторожно. Мое тело забыло, как справляться с обычным приемом пищи.

Другие заключенные замечают это. Риз, живущий через три камеры от моей, наблюдает за мной во время еды. Я узнаю этот взгляд. Я достаточно часто видел его в глазах Дэна Хартмана. Он ищет любой признак слабости, которым можно воспользоваться.

— Парень ведет себя так, словно ужинает в «Ритце», — говорит он своей команде, и они смеются.

Два дня спустя мускулистый пожизненник по имени Джексон сидит напротив меня за завтраком.

— Ты на месте Риза.

Я продолжаю есть, как будто не слышу его.

— Ты глухой? — Его рука хлопает рядом с моим подносом, заставляя все дребезжать.

Я поднимаю на него глаза и позволяю ему увидеть все, что осталось во мне после того, как я чуть не умер на той фабрике. Что бы они ни показывали, это заставляет его остановиться.

— Оставь его в покое. — Тихий голос раздается позади меня. Райли, друг моего сокамерника. Старожил с тюремными мускулами и репутацией сторонника политики. — Парень не ищет неприятностей.

Джексон колеблется, затем встает.

— Ризу это не понравится.

— Мне похуй. — Голос Райли не меняется. — Если у него проблема, он может обсудить ее со мной. Малыш не будет его сучкой. Он и так через многое прошел.

Райли объясняет иерархию, пока мы во дворе после завтрака. Кто чем управляет. Каких охранников можно купить. Каких заключенных следует избегать.

— Риз пытается завладеть каждой новой рыбой, которая появляется. Особенно молодой и красивой. — Он прислоняется к забору. — Но в тебе есть что-то другое, малыш. Что-то, что говорит о том, что ты уже пережил худшее, чем все, что он может с тобой сделать.

Он не ошибается.

В медицинском отделении меня наблюдают, пока я заканчиваю прием антибиотиков, которые они назначили принимать в больнице. Врач, который осматривает меня, никак не комментирует исчезающие синяки или шрамы. Она просто документирует все в моем личном деле и дает мне витамины, чтобы помочь при неправильном питании.