Вот тогда-то я и ломаюсь.

Рыдание вырывается из меня — дикий, уродливый звук, которого я никогда раньше не издавала. Мои ноги подкашиваются, и я сползаю по стене, подтягивая колени к груди. Вода льется мне на голову, слишком горячая, но я не двигаюсь, чтобы изменить температуру. Вырывается еще один всхлип. Потом еще. Пока я не начинаю задыхаться, моя грудь вздымается, пытаясь втянуть воздух.

Мысленно я вижу, как дрожат его руки, когда он разворачивал батончик гранолы. То, как он сохранил обертку. Грязь у него под ногтями. Разбитые окна фабрики. Запах разложения. Холод, который, должно быть, просачивается сквозь эти стены по ночам.

Он там прямо сейчас. Вероятно, сидит на бетонном полу, и ничто не отделяет его от холода. Никто не знает, в безопасности ли он, ранен ли, или…

Я не могу закончить эту мысль.

Мое горло горит. Грудь ноет, как будто что-то внутри треснуло и кровоточит в места, до которых не должно доходить. Я прижимаюсь лицом к коленям и плачу сильнее. Это такой плач, в котором нет звука, только подергивание плеч и то, как я не могу отдышаться. Пар наполняет ванную, так что я едва могу видеть. Вода стекает по моему лицу, смешиваясь со слезами.

Сколько я уже сижу здесь? Десять минут? Двадцать?

Вода начинает остывать, но я не двигаюсь. Потому что я могу поплакать под горячим душем, пока он холодный, одинокий и невидимый.

Все болит.

Холод проникает сквозь пол, сквозь тонкое одеяло прямо в мои кости. Каждый вдох подобен глотанию битого стекла, в груди звенит. Свет проникает сквозь разбитые окна. Он слабый, но все равно режет глаза.

На фабрике пахнет ржавчиной, плесенью и чем-то кислым, боюсь, это могу быть я. Где-то наверху ветер свистит в дырах в крыше. Вода капает в устойчивом ритме, ударяясь о металл, и каждый звон эхом разносится по пустому пространству.

Сейчас утро? Должно быть утро.

Школа. Мне нужно в школу.

Где-то здесь есть чистая рубашка. Вчера вечером я вымыл ее в раковине туалета на заправочной станции, отжал и повесил сушиться на радиатор, а сам притаился и надеялся, что никто не станет задавать мне вопросов, пока она не высохнет достаточно. Важно выглядеть опрятно и никому не давать повода присматриваться слишком пристально.

Где это?

Комната кружится, когда я пытаюсь повернуть голову.

— Вставай. — Мой голос звучит неправильно. Грубый и хриплый.

Кашель становится таким сильным, что я сгибаюсь пополам. Когда я вытираю рот, моя рука становится мокрой и красной. Мгновение я смотрю на нее, кровь блестит на моей ладони, прежде чем мои ноги подкашиваются. Земля взлетает вверх и врезается мне в колени.

Заводские стены расплываются, пятна от воды превращаются в лица, которые я не хочу видеть.

Мама на полу в ванной. Кровь на ее губах от кашля, ярко-красная на фоне ее слишком бледной кожи. Ее рука тянется к моей.

— Я в порядке, детка. Иди в школу. Не давай им повода посылать людей проверять нас.

Рюкзак. Где мой рюкзак?

Первый урок — тест по истории. Эдвардс замечает, когда люди пропускают тесты. Он замечает все.

Но ноги меня не держат, и я сильно ударяюсь о землю — ладони саднит, когда они ударяются об пол.

Попробуй еще раз.

На этот раз я успеваю встать на колени прежде, чем комната наклоняется. Мои руки нащупывают стену, и я пытаюсь подтянуться.

— Держи ее неподвижно. — Рик с иглой. Мама плачет. — Разве ты не хочешь, чтобы твоей маме стало лучше?

Его кулак приближается к моему лицу. Мама в углу, безучастно смотрит.

— Думаешь, ты особенный? Никчемный. Прямо как твоя мать-наркоманка.

Нет. Это не сейчас. Это раньше. Вставай. Сосредоточься.

От солнечного света у меня слезятся глаза.

Который час? Я не могу опоздать.

Меня снова пробирает кашель, на этот раз сильнее. Я не могу дышать. Я не могу думать. Земля такая холодная, но моя кожа горит.

Все горит.

Я прижимаюсь лбом к стене, пытаясь найти что-нибудь твердое, за что можно было бы ухватиться, но мир продолжает вращаться, а время ускользает прочь. Мои ноги не слушаются. Пол продолжает двигаться, смещается подо мной, как живой. Я ползу к тому месту, где, как мне кажется, оставил свой рюкзак, и от этого движения у меня начинает стучать в голове.

Моя рубашка. Она висела сушиться… где-то? Вчера? Сегодня?

Не высовываться. Следить за своими оценками.

Мамины глаза остекленели. Иглы. Таблетки, рассыпанные по тумбочке в ванной.

— Просто попробуй, детка. От этого все перестает болеть.

У меня горит в горле. Одеяло насквозь мокрое — пот, может быть, кровь. Я замерзаю, меня трясет так сильно, что стучат зубы.

Когда я ел в последний раз? Вчера? Батончики с гранолой — когда она мне их дала?

Рюкзак. Мне нужен мой рюкзак.

Я ощупываю землю вокруг себя в поисках. Мои глаза не могут сфокусироваться. Все расплывается. Время ломается. Меняется освещение. Тени скользят по стенам.

Лихорадка рисует картины. Лицо мамы. Кулаки Рика.

Нет. Сосредоточься. Школа.

Я делаю еще одну попытку встать и заваливаюсь набок. Моя голова ударяется о стену, посылая через меня новые волны боли.

Мама подписывает бумаги в реабилитационном центре.

— В последний раз, детка. Обещаю, на этот раз я сделаю это. — Она вернулась через три дня с пустыми глазами и трясущимися руками.

Шаги эхом разносятся по фабрике. Настоящие? Ненастоящие? Я больше ничего не знаю.

— О боже мой! — Чей-то голос. Женский. Слова вырываются сдавленными и испуганными. Почему она напугана? — Боже мой, Ронан.

Я заставляю себя открыть глаза. Она стоит в дверном проеме, одной рукой прикрывая рот, другой держась за стену, как будто это нужно ей, чтобы не упасть. Девочка с урока истории. Девочка с записками.

Phare. Мой маяк.

Ее глаза огромны и наполняются слезами, когда она смотрит на меня. На кровь на моих губах, на моей рубашке. На то, как я скорчился на земле, дрожа. Она издает звук, нечто среднее между вздохом и всхлипом.

— Я поняла, что что-то не так, когда ты не появился сегодня утром. — Ее голос дрожит. — Я пришла прямо из школы. Я ждала. Я подумала, может быть, ты просто… Но это было не так, и я… — Она прижимает обе руки ко рту.

Она пересекает комнату в три быстрых шага и опускается на колени рядом со мной. Ее рука касается моего лба. Прикосновение прохладное к моей горящей коже, и я отдергиваюсь, снова ударяясь головой.

— Не надо. — Между приступами кашля вырывается хриплое слово. — Не прикасайся ко мне.

— Ты весь горишь. — Ее рука парит в воздухе между нами, пальцы дрожат. — И давно ты в таком состоянии?

— Мне нужно в школу. — Я пытаюсь подняться, но руки не слушаются. — Я не могу пропустить тест.

— Занятия закончились час назад. — Ее голос нежен, как будто она разговаривает с кем-то раненым. — Уже почти шесть.

— Нет. — Кашель снова лишает меня голоса. Когда он, наконец, прекращается, я выдавливаю из себя новые слова. — Я должен … Тест Эдвардса…

— Ты пропустил его. — Она придвигается ближе, медленно, как будто я могу убежать. — Ты болен. У тебя температура. Тебе нужна помощь.

— Бывало и хуже. — Комната не перестает вращаться. Все вокруг кренится, но я должен заставить ее понять. — Просто нужно…

Ее руки ловят меня, когда я поднимаюсь на ноги. Я пытаюсь вырваться, но мое тело не слушается. Оно не будет делать то, что я ему говорю.

— Перестань бороться со мной. — Ее голос звучит словно издалека. — Ронан, пожалуйста. Позволь мне помочь тебе.

— Я не могу пропустить школу. — Слова выскальзывают из-под стучащих зубов. — Единственное место, которое имеет смысл. Единственное, что у меня есть.

Ее рука снова касается моего лица. Я пытаюсь отодвинуться, но слишком больно.