Но она не может. Никто не может.

В какой-то момент моего движения по спирали раздается звук. Звук хлопающей дверцы машины.

Мое тело напрягается, каждый мускул напрягается. Шаги эхом отдаются по коридору.

Я знаю эти шаги. Я знаю ее так, как не стерли время и расстояние.

Она появляется в дверях и останавливается там, как призрак. Воспоминание.

Но она не галлюцинация. Она реальна, и она здесь.

Ее взгляд находит меня на полу, в окружении битого стекла и гниющей ткани, с окровавленными руками. На мгновение я вижу свое отражение в ее глазах. Не тот мужчина, которым я стал, а тот мальчик, которым я был.

— Что значит — ты умирал?

«Я умирал, Лили».

Эти слова преследуют меня, пока я отъезжаю от парковки продуктового магазина. Я пытаюсь не обращать на них внимания. Мне нужно вернуться домой и решить, что я собираюсь делать с завтрашним заседанием школьного совета. Я должна сосредоточиться на спасении своей карьеры, вместо того чтобы погружаться в воспоминания о человеке, который продолжает разбивать то, что осталось от моего сердца.

Но его слова не отпускают меня.

«Я умирал, Лили».

В моем сознании возникает образ того момента, когда я видела его в последний раз, прежде чем все рухнуло. Та ночь на фабрике, когда я сказала ему, что уезжаю из города на неделю. То, как он стоял там, с холодным и жестоким голосом.

Я жму на тормоза, моя машина с визгом останавливается посреди улицы. Машина позади меня сигналит, разворачиваясь, водитель выкрикивает непристойности в окно. Я игнорирую его.

Потому что я смотрю на ту ночь под совершенно новым углом.

Дрожь в руках он скрывал, засовывая их в карманы. Пот выступивший у него на лбу, несмотря на декабрьский холод. То, как он слегка покачивался. Как он держался на расстоянии.

Я думала, что он устал, что он отталкивает меня, потому что напуган. Но было что-то еще. В его глазах было выражение, которое я тогда не могла истолковать. И теперь, оглядываясь на то воспоминание взрослыми глазами, я вижу это ясно. Он не просто расставался со мной, он прощался.

Правда накатывает на меня волнами, каждая затягивает меня глубже. На парковке он говорил не метафорически. Он говорил не об эмоциональной боли или чувстве потерянности. Он говорил мне правду.

Он буквально умирал.

Машины продолжают объезжать меня, сигналя клаксонами. Мои руки на руле дрожат. Мое зрение затуманивается по краям, и мне приходится усиленно моргать, чтобы сфокусироваться.

Делая глубокий вдох, я снова давлю на газ и съезжаю на обочину, пока не спровоцировала аварию, одновременно пытаясь не дать откровениям разорвать меня на части.

Я сижу там, двигатель работает на холостом ходу, дыхание вырывается короткими, неглубокими вздохами. Лобовое стекло запотевает с каждым выдохом.

Умирал.

Это слово продолжает повторяться в моей голове, и каждый раз, когда это происходит, еще одна деталь встает на место. Еще одно воспоминание меняет мою точку зрения. То, как он не позволил мне прикоснуться к нему на той неделе. Оправдания, почему я не могла навестить его. Как он перестал появляться в библиотеке, где мы обычно встречались.

Я думала, что я ему надоела, но теперь я совсем не думаю, что дело было в этом.

Он прятался.

Все эти годы… Я училась в колледже. Я стала учителем. Я пыталась помогать детям, которые напоминали мне о нем. И теперь…

Теперь я не уверена, что вообще что-то понимала о том времени.

Что, если жестокость, которую он проявил ко мне той ночью, была вовсе не жестокостью, а отчаянием? Что, если он отталкивал меня не для того, чтобы причинить боль, а чтобы защитить от наблюдения за ним…

У меня перехватывает горло. Я не могу закончить мысль. Я не хочу думать о том, какой, должно быть, была та неделя. Что бы произошло, если бы я осталась и разгадала его ложь?

Изменило бы это что-нибудь?

Насколько все было плохо? Насколько близко он был на грани? И почему… почему он решил, что оттолкнуть меня лучше, чем позволить мне помочь?

Гнев застает меня врасплох. Если он думал, что защищает меня, то лишил меня выбора. Он решил за нас обоих, с чем я могу справиться, а с чем нет. Сейчас он делает то же самое. По-прежнему хранит секреты и решает, какую правду мне позволено знать.

Я заставляю себя сделать вдох. Потом еще один. Мои руки все еще дрожат, когда я включаю передачу и снова трогаюсь с места, вливаясь в послеполуденный поток машин. Вместо того чтобы ехать по Мейн-стрит, я выбираю проселочные дороги. Таким образом, мне не придется проезжать школу, где, возможно, заканчивается моя карьера, и мне не придется видеть лица людей, которые, вероятно, уже распространяют по городу слухи о моем отстранении.

И тут я понимаю, где нахожусь. Впереди появляется старая фабрика, ее окна темнеют на фоне послеполуденного неба. И там, в тени, где я обычно оставляла свою машину, припаркована…«Хонда» Ронана.

Мое сердце замирает на мгновение, затем мчится наверстывать упущенное.

Почему он здесь? В том месте, где все между нами началось. Где это закончилось. Где…

Меньше двадцати минут назад я сказала ему держаться от меня подальше. Я ушла от него. Мне нужно восстановить стены вокруг своего сердца, чтобы я могла продолжать жить своей жизнью.

Но в тот момент все это не имело значения, и это не помешало мне поставить свою машину рядом с его машиной и заглушить двигатель. Если я сейчас уеду, то всю оставшуюся жизнь буду гадать, пытаясь понять, что же на самом деле произошло тогда. Я никогда не получу ответов на вопросы, которые у меня никогда не было возможности задать.

Мои пальцы крепче сжимают руль, и я делаю глубокий вдох, затем заставляю себя открыть дверцу и выйти на холодный воздух.

Идти туда — значит рисковать услышать то, что причинит мне еще большую боль, но не идти туда — значит жить без ответов вечно.

Когда я направляюсь ко входу, до меня доходит, что последние семь лет я изо всех сил старалась не проезжать мимо фабрики. Теперь я понимаю почему. Какая-то часть меня знала, что я не смогу встретиться с этим местом без того, чтобы оно не разбередило старые раны, которые я залатала и сказала себе, что они исцелены.

Сорняки пробиваются сквозь трещины в земле, и я осторожно ступаю, направляясь в комнату, которую он считал своей. Я стараюсь не думать. Я не хочу позволять чему-либо взять верх, кроме необходимости понять.

Дойдя до двери в его комнату, я останавливаюсь.

Ронан лежит на полу у стены, где он обычно сидел. Его руки прижаты к земле, пальцы широко растопырены. Его плечи сгорблены так сильно, что позвоночник изгибается. Голова опущена, лицо скрыто.

Но именно от его рук у меня перехватывает дыхание. Они кровоточат. Ободранные, кончики пальцев темные от крови и грязи.

На мгновение время скачет, и мужчина, которым он является сейчас, накладывается на мальчика, которым он был раньше.

Восемнадцатилетний и отчаявшийся. Двадцать пять лет уже, и он все еще в бегах.

Мое сердце колотится о ребра. Каждый удар причиняет боль. В горле стоит комок, который я не могу проглотить.

Он выглядит… сломленным. То, как он замкнулся в себе, дрожь, которую я вижу в его плечах.

Вот что сделало с ним возвращение сюда. Что бы он ни искал, что бы ни надеялся найти, ясно, что он этого не нашел. И теперь я здесь, собираясь потребовать ответов, которые он не хочет мне давать.

Но они мне нужны. После семи лет непонимания, построения своей жизни на предположениях, которые, возможно, были совершенно неверными, мне нужно знать правду.

— Что значит — ты умирал?

Вопрос отражается от стен. Он не двигается, но я вижу, как по нему пробегает волна напряжения. Его плечи сжимаются. Его пальцы сильнее прижимаются к земле, и вокруг ободранных ногтей проступает свежая кровь.

Я делаю еще один шаг вперед.