— Это не так уж плохо.

— Разве? Это не значит, что он прав, и я спасаю людей, чтобы чувствовать себя хорошо? Может быть, вся моя карьера — всего лишь одна долгая попытка исправить то, что я не смогла исправить тогда.

— Или, может быть, — тихо говорит Кэссиди, — он научил тебя видеть детей, на которых все остальные не обращают внимания. Дело не в том, что у тебя комплекс героя, Лил, дело в том, что ты берешь свой опыт и используешь его, чтобы помешать кому-либо другому быть невидимым.

Раздается звонок в дверь, пиццу доставляют точно по расписанию. Кэссиди встает, чтобы ответить, а я сморкаюсь, пока она разговаривает с разносчиком. Когда она возвращается с коробкой, я в основном держу себя в руках. Комнату наполняет знакомый запах фирменного соуса Антонио.

Она не заставляет меня есть сразу. За окном идет дождь, капли бьют по стеклу в ровном, почти успокаивающем ритме. Я кладу голову ей на плечо, позволяя звуку омыть меня.

— Первая любовь всегда причиняет боль, Лили. Я понимаю это. Ты видела, в каком беспорядке я была, когда мы с Майком расстались. Но то, что было у вас двоих… это другое. Это был не просто школьный роман.

— Это преследует тебя.

— Да, это так. — Она сжимает мою руку. — И, может быть, это нормально. Может быть, некоторые вещи должны оставлять следы. Это не значит, что ты не двигаешься дальше. Это значит, что это имело значение.

Старая текстильная фабрика поглощает свет. Даже на закате, когда угол наклона солнца означает, что его свет проникает через окна, тени не исчезают. Это почти так же, как если бы они просочились в камень и запятнали все, к чему прикасаются.

Я останавливаюсь у входа, сердце колотится, когда я поправляю рюкзак на плечах. Сегодня День Благодарения. Улицы пустынны, все попрятались по теплым домам, смотрят футбол и едят тыквенный пирог. Холод пробирается сквозь куртку, но я дрожу не из-за этого. Мама думает, что я поехала кататься после ужина. Если бы она знала, где я на самом деле, она бы посадила меня под домашний арест на месяц.

Ложь моим родителям беспокоит меня, но не так сильно, как осознание того, что он здесь… один.

Его заметки преследуют меня. То, как он пишет о Стейнбеке, и наблюдение за проносящимся мимо миром, когда ты прижат к стеклу. Я столько раз перечитывала то, что он оставил мне вчера, что эти слова врезались мне в память.

Том Джоуд знал, что в карманах нельзя носить ничего, кроме надежды. Каково это — наблюдать, как еда исчезает с витрин магазинов, в то время как твой желудок съедает сам себя. Он знал, каково это, когда люди смотрят прямо сквозь тебя, как будто бедность может заразить, если они будут смотреть слишком долго.

Еда в моем рюкзаке обжигает позвоночник. Индейка и картофель, завернутые в фольгу, суп в термосе и сохранившие тепло булочки. Я сунула их в свой рюкзак, пока мама отвлеклась.

Он, вероятно, откажется от них. Он всегда так делает поначалу.

Когда я впервые поняла, где он живет, я не спала несколько дней. Образ того, как он исчезает в этом скелете из кирпича и стали, преследовал меня. Потом он не пришел в школу, и я нашла его здесь, больного лихорадкой. Это напугало меня. Я была уверена, что если оставлю его, он умрет в одночасье, поэтому я убедила Кэссиди сказать, что переночую у нее, и провела с ним всю ночь.

Я следила за его температурой и постоянно давала ему пить, заставляя принимать Тайленол и беспокоясь о том, не дойдет ли дело до того, что мне придется вызывать скорую помощь. Я даже разработала план того, что скажу. Почему он прятался здесь и почему его родителей не было поблизости. К счастью, рано утром у него спала температура. Когда он вернулся в школу пару дней спустя, ни один из нас не упомянул об этом.

Мои шаги эхом отражаются от стен, пока я иду по заваленным мусором коридорам, пока не нахожу его на обычном месте. Офис на втором этаже, с наименьшим количеством разбитых окон. Он читает. Он всегда читает. Библиотечный экземпляр «Гроздьев гнева» прислонен к его коленям так, чтобы на него падали остатки света.

Он напрягается, когда я подхожу к двери, но не поднимает глаз. Заходящий солнечный свет освещает его профиль, углубляя впадины под скулами. На плече его толстовки новая прореха. Под глазами темные круги. Когда ветер завывает в окнах, он дрожит. Движение легкое, едва заметное, и от этого у меня болит сердце.

— Ты снова здесь. — Слова звучат тихо и грубо, не совсем враждебно, но близко.

Я сглатываю и облизываю губы.

— Ты тоже.

На его челюсти дергается мышца, но он не говорит мне уйти, просто опускает глаза обратно в свою книгу. Может быть, он думает, что если останется неподвижным достаточно долго, я убежу себя, что он всего лишь еще одна тень, и уйду.

Я делаю шаг вперед, рюкзак становится тяжелее с каждым моим движением. Я не подхожу к нему слишком близко. Я поняла, что ему нужно пространство вокруг, видимые выходы и знать, что он не в ловушке. Но достаточно близко, чтобы, когда я присаживаюсь на корточки и начинаю распаковывать вещи, аромат еды наполняет воздух между нами.

Его пальцы сжимают корешок книги. Он не смотрит на то, что я делаю, но его горло работает. Из термоса поднимается пар, принося ему аромат шалфея и розмарина. Это напоминает мне о доме, и тепле, и обо всем, чем это место не является. Интересно, хранит ли оно какие-нибудь воспоминания для него.

— Ничего особенного. — Это ложь. Мы оба это знаем. Это что-то особенное. Это ужин на День благодарения. Это доказательство того, что кто-то знает о его существовании. — Просто объедки, которые были бы потрачены впустую и выброшены.

Он не говорит ни слова, но глаза выдают его. Они тянутся к еде, а затем снова отворачиваются. От его упрямства мне хочется скрипеть зубами. Я заставляю себя набраться терпения и снова опускаю руку в сумку, чтобы вытащить книгу.

Это подержанный экземпляр «Гроздьев гнева». Уголки загнуты, но все страницы целы. Я нашла ее в Книгах Карсона на прошлой неделе и хранила, не зная, как он отреагирует на подарок.

— Библиотека в конце концов захочет вернуть свой экземпляр. — Я положила ее рядом с едой. — Я подумала, что ты захочешь свой собственный экземпляр. Для твоих мыслей. — Я видела, как он читает. Он не видит слов, он впитывает их всем своим телом, как будто пытается заползти в них и жить там.

Выражение его лица меняется, показывая тонкую трещинку в непроницаемой стене. Его взгляд перемещается на книгу, затем на меня, а затем снова отводится. Эта доля секунды раскрывает все. Там, конечно, есть чувство голода, но это не из-за еды.

— Почему?

Я могла бы солгать и излить банальности о праздниках или благотворительности, но я знаю, что и то, и другое заставит его отвергнуть меня и эту хрупкую… вещь, которая возникает между нами. Итак, я говорю ему правду.

— Потому что твои заметки о Томе Джоуде посвящены не только персонажу. Ты пишешь о голоде, потому что знаешь его. — Я делаю паузу, проверяя выражение его лица. Он остается неподвижным. — Ты не должен отдавать его обратно, когда не закончил говорить все, что хотел. И это твоя книга навсегда.

Краска заливает его щеки, пальцы на коленях сжимаются в комочки, и я готовлюсь к резким словам, приказывающим мне уйти, забрать мою еду, книгу и ненужное беспокойство. Он смотрит мне в глаза, и я почти вижу, как на его губах появляется выражение отказа, затем его взгляд снова переключается на книгу. Медленно, так медленно, что я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание и считаю секунды, он тянется к книге. Его движения медленные, нерешительные, возможно, он ждет, когда я выхвачу ее. Когда его пальцы касаются обложки, они дрожат. Он сгибает их и смотрит на меня.

— Поля чистые. — Я обхватываю колени руками, пытаясь стать меньше. — Ни с чьими мыслями не стоит спорить. Просто место для твоих.

Он открывает книгу так, словно держит в руках что-то священное. Его пальцы пробегают по пустым местам между абзацами, следуя словам, которые, я знаю, он уже выучил наизусть из библиотечного экземпляра. Света как раз хватает, чтобы увидеть, как движется его горло, и уловить, как его глаза скользят по страницам.