Из окна ее кабинета я вижу, как родители приводят своих детей.

— А если я не возьму отпуск?

— Тогда я не смогу защитить тебя от совета директоров. — Ее голос остается мягким, но твердым. — Ты же знаешь, как действует Беверли Уолш, когда решает, что мир неправильный. И у нее есть еще три члена правления, которые беспрекословно следуют ее примеру.

Я беру бумаги, руки слегка дрожат. Слова на листе сливаются воедино, официальная формулировка о временном отпуске и профессиональном поведении. У меня так сдавило горло, что я едва могу сглотнуть.

— Мне нужны твои планы уроков для замещающей. — Она колеблется. — И Лили? Будь осторожна. Заседание правления в среду. Они хотят обсудить это. Не снабжай их дополнительными боеприпасами.

Я выхожу из офиса в оцепенении, как раз в тот момент, когда Наташа О'Рейли спешит мимо, таща за собой свою дочь, не глядя на меня. Раньше она останавливалась и болтала каждое утро, информируя меня об успехах своей дочери. Теперь она избегает встречаться со мной взглядом.

Учительница хватает меня за руку, когда я прохожу мимо ее класса.

— Я слышала, что произошло. — Ее голос понижается до шепота, глаза бегают по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. — История повсюду. Кейт и Эми рассказывали всем в «the Jittery Squirrel» о пятничном вечере. — Она оглядывается по сторонам. — А потом в субботу…

У меня сводит живот. Я отстраняюсь.

— Мне нужно идти.

Еще двое учителей наблюдают за происходящим из дверей своего класса. Проходя мимо, я улавливаю обрывки разговоров шепотом:

— … Не могу поверить, что она…

— …с кем-то вроде этого…

— … такое недальновидное решение…

Я держу голову высоко, плечи расправлены, хотя мое лицо пульсирует, швы натягиваются, и мне хочется раствориться в полу.

Когда я захожу в класс, он по-прежнему пуст. Экспозиция в океанской тематике, на создание которой я потратила часы, внезапно кажется бессмысленной. Я достаю из сумки план уроков на эту неделю и кладу его на стол, в последний раз оглядываюсь по сторонам и выхожу.

Поездка домой проходит как в тумане. Мои глаза следят за дорогой, но на самом деле я не присутствую. Когда я, наконец, захожу в свою квартиру и закрываю за собой дверь, я отпускаю хватку, которую держала в своих эмоциях.

Скользя по стене, я тяжело приземляюсь на пол. Все обрушивается на меня одновременно. Унижение, гнев, несправедливость всего этого. Усталость от того, что я держала себя в руках в течение выходных, этим утром, когда шла по коридору на глазах у всех.

Слезы текут горячо и быстро, и я не пытаюсь их остановить.

Звонит мой телефон, на экране высвечивается мамино имя. Я соединяю звонок.

— О, милая. — Она не тратит время на любезности. — Почему ты не рассказала мне, что произошло? Зачем заставлять Кэссиди лгать ради тебя?

— Мама… — Слезы наворачиваются сильнее. — Директриса отправила меня домой. Они заставляют меня взять отпуск до собрания родительского комитета.

— Я сейчас приеду. — Раздается шорох. Она уже хватает ключи. — Я принесу обед.

— Мам, ты не обязана.

— Нет, я хочу. Я также должна была быть с тобой на выходных. — Ее тон тверд. — Тебе не следует сейчас оставаться одной.

Она права. От мысли о том, что я буду сидеть здесь одна, прокручивая все в голове, у меня начинает болеть голова.

— Спасибо, мам.

— Двадцать минут. И Лили. Ни в чем нет твоей вины.

Я вытираю глаза тыльной стороной ладони, но слезы продолжают накатывать, по мере того как воспоминания заполняют мой разум. Беверли Уолш присутствовала на каждом школьном мероприятии, когда я росла, наблюдала за всем и всех осуждала. Ее голос звучал на городских собраниях, церковных собраниях, на каждом собрании, где формировалось мнение. В то время она была одной из самых громких, осуждавших Ронана, распространяя истории о том, какой он опасный, плохо влияющий человек, без которого городу было бы лучше.

И теперь она делает это снова. Используя свое влияние и сеть сторонников, чтобы сформировать повествование. Решать, что правильно и приемлемо для учительницы в ее драгоценной школе.

Я должна позвонить Кэссиди и рассказать ей, что происходит. Она будет в ярости из-за меня, совсем как тогда, когда мы учились в средней школе и люди осуждали меня за то, что я забочусь о Ронане.

В этом городе мало что меняется. Но, к счастью, это включает в себя наличие людей на моей стороне. Даже когда весь город, кажется, полон решимости придраться ко мне.

Со скрипом и словно протестуя, кран на кухне поддался. Потускневший хром, изношенные прокладки — он ещё функционировал, но лишь на грани. Оставлять его не имело смысла.

Параллели с моей жизнью не ускользают от меня.

Новый лежит в коробке на столешнице, ожидая, когда его заменят.

Я упираюсь коленом в шкаф с гаечным ключом в руке, освобождая проржавевшие линии подачи. Металл сопротивляется мне, десятилетия удерживают все на месте. Мои все еще ноющие пальцы протестуют при каждом повороте.

В доме слишком тихо, это заставляет мои мысли звучать громче, усиливая каждое сомнение и неправильное решение, пока они не заглушат все остальное. Я работаю с рассвета, хожу из комнаты в комнату, нахожу задачи, которые помогают мне сосредоточиться, чтобы не думать о прошедших сорока восьми часах.

Я прячу голову под раковиной, втиснув плечи в узкое пространство, когда кто-то стучит во входную дверь.

Я не двигаюсь. Если бы это был Том, он бы уже был внутри, вероятно, нес кофе и спрашивал, что нужно починить сегодня. Но стук ему не подходит. Он агрессивный и настойчивый. Если мне повезет, если я продолжу игнорировать их, они поймут намек и уйдут.

Но стук не прекращается.

— Я знаю, что ты там, Оливер!

Я замираю, гаечным ключом наполовину расшатываю стык.

Это Кэссиди.

— Не заставляй меня стоять здесь и орать. Твои соседи и так думают, что от тебя одни неприятности. Ты хочешь дать им еще повод для сплетен?

Я выбираюсь из-под раковины и поднимаю взгляд к потолку, гадая, что, если помолюсь, какой-нибудь случайный бог поразит ее. Но никакие боги не слушают, и Кэссиди все еще пытается выбить мою дверь. Лучшая подруга Лили всегда умела находить, на какие кнопки нажать, чтобы добиться отклика от людей, и если я не признаю, что она здесь, она просто станет громче.

Я кладу гаечный ключ, вытираю руки о джинсы и направляюсь к двери.

Она ждет на крыльце, скрестив руки на груди, с горящими глазами. Такой же взгляд был у нее перед тем, как уничтожить кого-нибудь своим острым язычком.

— Это заняло у тебя достаточно много времени.

— Немного занят.

Она протискивается мимо меня в коридор.

— Да? Что ж, я собираюсь сделать твой день более насыщенным.

Я закрываю дверь и поворачиваюсь к ней лицом.

— Чего ты хочешь, Кэссиди?

— Я хочу поговорить о том факте, что Лили только что отправили в отпуск из-за тебя.

Я сохраняю непроницаемое выражение лица.

— Это не моя проблема.

— Правда? — Она подходит ближе, тон становится резким, как граненое стекло. — Потому что с моей точки зрения, все, что случилось с ней на прошлой неделе, это твоя проблема. Сплетни о пятничном вечере. Нападение в субботу утром. А теперь это?

Я прохожу мимо нее, соблюдая дистанцию, и направляюсь обратно на кухню.

— Если ты закончила…

— Они угрожают ее работе, Ронан. Беверли Уолш настаивает на официальном пересмотре дела. Родители сомневаются, стоит ли ей учить их детей. И все потому, что она оказалась втянутой в твою историю. Еще!

Я присаживаюсь на корточки перед раковиной, тянусь за гаечным ключом. Мои пальцы сжимаются вокруг него.

— Я не просил ее вмешиваться.

— Нет. — Горький смех Кэссиди. — Ты только что поцеловал ее у стены, на виду у половины города, а потом оттолкнул. Ты позволил ей получить удар, предназначенный тебе. А теперь ты стоишь там и ведешь себя так, будто она, блядь, ничего не значит.