Паника резко уходит. По моим венам разливается лед. Желудок переворачивается, быстро подступает тошнота. Руки немеют.

Я не позволю ей. Я не могу.

Тюрьма научила меня, что для выживания нужно быть неприкасаемым, и она заставляет меня хотеть, чтобы ко мне прикасались. Она заставляет меня хотеть того, что я убил в себе много лет назад.

Она делает меня слабым.

Слабость причиняет тебе боль. Тебя используют. И, в конечном счете, уничтожают. Я усвоил этот урок, истекая кровью на полу, усваивал его с каждым нанесенным мне избиением, потому что проявлял не те эмоции в неподходящее время.

Мое лицо становится непроницаемым. Мышечная память берет верх.

Я опираюсь рукой о стену и наклоняюсь ближе к ней. Ее губы приоткрываются, когда я наклоняю голову, явно думая, что собираюсь ее поцеловать. Я останавливаюсь, когда мой рот оказывается менее чем в дюйме от ее.

— Знаешь, ты такая же, как они. — Мой голос низкий и жестокий. — Эми и Кейт. Ты думаешь, что видела меня. Но ты всегда видела только то, что хотела увидеть.

Все ее тело напрягается. Туман в ее глазах, подавленная потребность исчезают, сменяясь замешательством, а затем гневом.

Хорошо. Позволь ей ненавидеть себя. Это проще, чем позволить ей увидеть, как сильно я все еще хочу ее. Насколько то, что я собираюсь сделать, уничтожит меня.

Я ухмыляюсь, провожу пальцами по ее позвоночнику и делаю шаг назад. Мои ноги подкашиваются. Земля слегка прогибается у меня под ногами.

— В следующий раз, когда захочешь унять зуд, детка, выбери кого-нибудь другого. Я не твой любимый проект.

Я поворачиваюсь, прежде чем она успевает ответить, избегая того, что появляется на ее лице.

Прежде чем я успею передумать.

Потому что она права. Она единственный человек, который когда-либо видел меня. И это убивает меня.

Переулок поглощает меня, когда я ухожу. Каждый шаг кажется сдиранием кожи. Мои руки дрожат. Все внутри меня кричит развернуться, взять свои слова обратно, упасть на колени и умолять.

Но я продолжаю идти.

Потому что это то, чем я занимаюсь. Я выживаю. Даже когда выжить означает уничтожить единственное, что я когда-либо хотел сохранить.

Я не могу перестать дрожать. Холод ощущается на моей коже, как лезвие бритвы, но под ним я горю. Мне нужно вернуться внутрь. Я не могу оставаться здесь. Но я все еще чувствую его. Его руки, его рот, болезненное давление его пальцев внутри меня, то, как он разрывал меня на части ничем, кроме прикосновений и слов, которые ранили глубже любого лезвия.

Соберись.

Как ты берешь себя в руки, когда все стены, которые ты возвела, рушатся за считанные минуты? Когда твое тело вспоминает то, что твой разум отчаянно пытается забыть?

Я делаю шаг от стены и чуть не падаю, мои ноги слишком нетверды, чтобы удержать меня. У меня болят бедра, глубокая слабость, которая не имеет ничего общего с холодом. Мои руки дрожат, когда я разглаживаю перед платья, пальцы шарят по скрученной ткани, которая задралась, обнажая больше кожи, чем мне хотелось бы. Мое нижнее белье неудобное, влажное и скомканное — постоянное напоминание о том, что только что произошло.

О том, чему я позволила случиться.

Что только что произошло?

Я подношу пальцы к своему горлу, касаясь нежных местечек там, где был его рот. Кожа пульсирует под моими прикосновениями, сверхчувствительная. Я чувствую, как обретает форму каждая отметина — его зубы, губы, его притязания. У меня болит плечо в том месте, куда он прикусил. Когда я надавливаю на него, вспыхивает боль, и что-то болезненное и извращенное во мне хочет надавить сильнее, просто чтобы снова почувствовать это.

В переулке пахнет мусором, дождем и им самим. Последняя фраза никуда не денется. Она прилипает к моей коже, пахнет его одеколоном, его потом и чем-то неопределенно мужским, что заставляет мой желудок скручиваться от желания даже сейчас, после всего, что он сказал.

Я прижимаю пальцы к губам, пытаясь выровнять дыхание, но все, что получается, — это вернуть воспоминания. Его губы на моих, обжигающая сила его поцелуя, то, как он брал без малейших колебаний или страха. Мои губы припухли и нежны. Я чувствую вкус крови там, где его зубы вцепились в меня.

Вот что запомнилось мне больше всего. Его уверенность в том, что он делал.

Тот Ронан, которого я знала, не был бы таким. Парень из прошлого — тот, кто шарахался от прикосновений, который держался неподвижно, пока не был уверен, что я хочу его, который целовал меня так, словно боялся, что я могу передумать? Он ушел. Тот Ронан не прижал бы меня к стене, не проник бы пальцами внутрь меня, не прижался бы ко мне всем телом и не заставил бы меня развалиться на части.

Тот Ронан писал стихи в украденных блокнотах и выводил слова на моей коже. Этот метит и заявляет права, берет все, что хочет, не спрашивая… И помоги мне бог, я позволяю ему. Я хотела, чтобы он это сделал.

Я прерывисто дышу. Все мое тело кажется неправильным, чувствительным и дрожащим, я все еще разрываюсь между стыдом и желанием.

Эта версия его — этого человека — другая. Он более опасен, уверен в себе и контролирует себя.

Эта мысль должна была бы привести меня в ужас, вызвать желание убежать, но все, о чем я могу думать, это о том, как хорошо было чувствовать, что он заявляет на меня права. Как хорошо было снова чувствовать его руки на себе, даже когда он использовал их, чтобы причинить мне боль.

Мимо проезжает машина, ее фары освещают переулок, и до меня доходит, что я просто стою здесь, уставившись на стену, к которой он меня прижал. … где я разрывалась на части ради него.

Я должна идти. Я не могу оставаться здесь. Если я это сделаю, я утону в… В чем бы это ни было.

Мой первый шаг осторожен, но когда мои ноги не подгибаются, я продолжаю двигаться вперед. Каждый шаг напоминает мне о том, что только что произошло — боль между моих бедер, болезненность, призрачное ощущение его пальцев, все еще находящихся внутри меня. Я уверена, что мои волосы в полном беспорядке. Я пытаюсь разгладить их трясущимися руками, но чувствую, какие они спутанные, скрученные его пальцами. Моя помада стерлась или размазалась. У меня нет зеркала, но я могу представить, как я, должно быть, выгляжу.

Основательно оттраханной.

Во всех смыслах этого слова.

Передо мной появляется дверь в бар. Она распахивается прежде, чем я успеваю ее толкнуть, и группа людей вываливается наружу в облаке тепла и шума. Кэссиди все еще внутри. Как и Эми с Кейт. На самом деле я не хочу, чтобы кто-нибудь из них видел меня в таком состоянии, но если я исчезну сейчас, будет только хуже, и останется еще больше вопросов и возможностей для сплетен. Кэссиди последует за мной домой. Эми почует слабость, как кровь в воде.

Итак, я делаю глубокий вдох и вхожу внутрь. Жар бара поражает меня физически, слишком сильно после холода снаружи, слишком ярко после темноты переулка. Музыка вибрирует в моем теле, басы отдаются в груди, где мое сердце все еще бешено колотится. Разговоры сливаются в белый шум, от которого у меня кружится голова.

Я заставляю себя подойти к кабинке с высоко поднятой головой, твердыми шагами. Никто из наблюдающих никогда не догадается, что у меня такое чувство, будто мои ноги могут подломиться в любую секунду. Люди оборачиваются, когда я прохожу мимо, и паранойя вцепляется в меня когтями.

Они знают? Они могут сказать? Они могут увидеть, что произошло?

Не разваливайся на части.

Кэссиди замечает меня как раз перед тем, как я подхожу к ним, ее глаза сужаются, когда я сажусь на скамейку. Я чувствую, как ее взгляд скользит по мне.

Она знает.

— Что, черт возьми, с тобой случилось?

— Ничего. — Мой голос звучит ровно. Я беру свой бокал, рука дрожит так сильно, что жидкость выплескивается через край. Я ставлю его снова, прежде чем она успевает что-либо прокомментировать, но уже слишком поздно.