Но мы обе знаем, что все не так просто. Все стало не так просто с тех пор, как он вернулся.

Я наношу макияж более тщательно, чем обычно, каждый мазок туши и мазок румян — это небольшая броня. Кэссиди наблюдает за происходящим с кровати, потягивая вино и комментируя, что заставляет меня смеяться, несмотря на стеснение в груди.

К тому времени, когда мы собираемся выезжать, я выгляжу как человек, у которого своя жизнь. Кто-то уверенный в себе и равнодушный к прошлому. Кто-то, кто определенно не думает о том, как чувствовались руки Ронана на ее талии, или о том, как дрогнул его голос, когда он сказал ей уйти.

«Фламинго» переполнен, когда мы приезжаем. Пятничные вечера всегда собирали толпы, когда заведение называлось «Салливан», но сейчас все по-другому. Переступая порог, вы словно попадаете в другую временную шкалу. Старую, поцарапанную стойку заменили полированным деревом и латунью. Там, где раньше стояли бильярдные столы, теперь стоят уютные кабинки с кожаными сиденьями. Даже освещение стало другим, теплым и элегантным вместо резких флуоресцентных ламп, которые раньше позволяли увидеть каждое пятно и царапину.

Но под ремонтом я все еще чувствую этот запах — призрачный аромат десятилетий пролитого пива и сигаретного дыма, который не может полностью стереть никакая свежая краска. Из динамиков, установленных по углам, льется музыка — что-то джазовое и утонченное, чего никогда бы не прозвучало в «Салливане». Разговоры сливаются в приятный гул голосов, смех подчеркивает ритм.

Мои глаза автоматически сканируют комнату, анализируя лица, выискивая…

Я не ищу его. Я не.

— Ну что ж. — Кэссиди оглядывается. — Они тут не стали мелочиться, не так ли?

— Может, кабинка в углу? — Предлагаю я, уже выдвигаясь.

Мы проскальзываем в кабинку, и Кэссиди уходит, чтобы заказать напитки. Оставшись одна, я смотрю на дверь. Каждый раз, когда она открывается, мое сердце замирает. Каждый раз, когда кто-то другой проходит мимо, облегчение и разочарование борются в равной мере.

— Ты опять это делаешь. — Кэссиди ставит передо мной бокал. — Опять смотришь, будто призрака увидела.

— Извини. Все так изменилось, но местами осталось прежним.

— Он тебе нравится?

— Да. — Я провожу пальцем по краю своего бокала. — Он сейчас такой другой. То, как он двигается и говорит, но его глаза…

— Они такие же?

— Я подумала так, когда увидела его в первый раз, но нет. — Я думаю о том, как он смотрел на меня. — Сейчас они жестче, холоднее. Это заставляет меня думать, что он пытается что-то доказать.

— Тебе?

Я думаю о том, как он выглядел на пороге своего дома: все эти тюремные мускулы и чернила скрывали мальчика, которого я когда-то знала.

— Всему этому городу.

Я делаю глоток своего напитка — коктейля из водки и цветов бузины, который никогда бы не подали в «Салливане», и позволяю алкоголю сжечь воспоминания, которые не покидают меня, как бы я ни старалась отогнать их.

— Как ты думаешь, он принял предложение Эми и Кейт прошлой ночью? — Вопрос слетает с моих губ прежде, чем я успеваю его остановить.

Она приподнимает одно плечо.

— Нет, если у него есть хоть капля здравого смысла. Эти двое съели бы его живьем.

— Я подслушала, как Кейт говорила в «The Jittery Squirrel» этим утром, что он встречается с ними здесь сегодня вечером. — Вход стоит мне дорого. — А что, если он это сделает?

— Тогда мы будем вести себя как взрослые, которыми стали. — Голос Кэссиди тверд, но глаза у нее нежные. — Взрослые, которые построили жизнь, которая не вращается вокруг прошлого и школьной драмы. И если они попытаются что-нибудь предпринять, я напомню им о том, почему они раньше боялись меня на тренировках группы поддержки.

Я выдавливаю из себя улыбку, которая исчезает, когда дверь снова распахивается. Мое сердце замирает, а затем начинает биться снова, когда входит группа людей из банка. Кэрол с ресепшена машет рукой, когда они проходят мимо нашей кабинки.

— Знаешь, — говорит Кэссиди несколько минут спустя. — Тебе позволено по-прежнему переживать о нем и о том, что произошло.

— Что?

— Лили. — Она тянется через стол и ловит мою руку, сжимая мои пальцы. — Ты потратила годы, чтобы стать той, кого уважает этот город, а не о ком шепчутся. Строить карьеру, что-то менять в отношениях с этими детьми и доказывать, что ты нечто большее, чем то, что происходило в школе. Это не исчезает только потому, что видеть его снова больно.

Я усиленно моргаю и тянусь за своим напитком.

После этого мы переходим к более непринужденной беседе. Кэссиди рассказывает мне о специальном заказе, над которым она работает, — одинаковых кроватях для трех пожилых мопсов, владелец которых обращается с ними по-королевски. Я рассказываю ей о последней теории Маркуса о рыбном дворце и о том, как Зак убежден, что его любимая скала учится читать.

Мы ведем себя нормально. Просто двое друзей выпивают в пятницу вечером, не думая о прошлом или призраках, которые бродят по нему.

Дверь снова открывается. Первой входит Эми, одетая во что-то, что, вероятно, стоило больше, чем мой годовой бюджет на школьные принадлежности. Кейт следует за ней, стуча каблуками по полированному полу. Они обе идут с такой уверенностью, которая приходит оттого, что им никогда не говорят «нет». Они сканируют комнату, как хищники, проверяя территорию, отмечая, кто здесь, кто наблюдает и кто имеет значение.

Их глаза находят нас. Улыбка Эми становится еще шире.

— Лили! — Ее голос разносится по бару, заставляя поворачивать головы. Несколько человек поднимают головы. — Какой сюрприз видеть тебя здесь.

Они подходят ко мне с отработанной грацией и хищными улыбками. Духи Кейт появляются раньше, чем она сама — что-то дорогое и приторное, от чего у меня болит голова и сжимается желудок. Под столом колено Кэссиди прижимается к моему в молчаливом предупреждении дышать.

— Не возражаешь, если мы присоединимся к вам? — Эми проскальзывает в нашу кабинку, не дожидаясь ответа, вынуждая меня придвинуться ближе к стене. Кейт следует за ней, загоняя нас. — Мы кое с кем встречаемся, но нет причин, по которым мы не могли бы подождать с друзьями, верно?

Слово друзья сочится отравленным медом. Мои пальцы сжимают бокал.

— Вообще-то… — начинает Кэссиди.

— Мы ненадолго, — перебивает Кейт, разглядывая свои ногти. — Только пока он не приедет. — Ее взгляд метнулся ко мне. — Я уверена, ты понимаешь.

Жар поднимается по моей шее. Улыбка Эми становится чуть шире.

— Такое милое местечко сейчас, не правда ли? — Она оглядывается. — Намного лучше, чем когда это было у Салливана. Они действительно заново восстановили это место.

— Они, конечно, это сделали. — Тон Кейт в ответ легкий, но взгляд острый. — Очень похоже на некоторых людей. — Она подпирает подбородок рукой и смотрит на меня. — Я имею в виду, посмотри на себя. Учитель, столп общества. Это действительно впечатляет.

Рука Кэссиди находит мою под столом и сжимает так сильно, что становится больно.

— А некоторые люди, — добавляет Эми, откидываясь назад так, что это занимает слишком много места, — остаются такими же, какими были всегда. Просто в лучшем виде.

Словно по сигналу, дверь снова открывается, и я перестаю дышать.

Эми появлялась в доме одна три раза после того, как ушла из продуктового магазина. Дважды Кейт. И однажды они прибыли вместе в результате скоординированного нападения, которое заставило меня дважды проверять замки после их ухода. Каждый раз они использовали туманные оправдания о том, что «приветствуют» меня в этом районе и хотят помочь мне устроиться. Каждый раз они подходили чуть ближе, прикасались чуть сильнее и смотрели на меня так, словно я нечто такое, на что они хотят претендовать в качестве приза… или трофея, которым можно похвастаться перед остальным городом.

Тюрьма научила меня не вздрагивать, когда люди подходят слишком близко. Когда тебя замечают, тебе больно, а демонстрация дискомфорта — это приглашение к большему. Но от их случайных прикосновений у меня мурашки бегут по коже, и мне приходится бороться с желанием отшатываться каждый раз, когда их ногти впиваются в мою руку или аромат духов заполняет мои легкие. Повышенная бдительность остается со мной в течение нескольких часов после того, как они уходят — этот старый инстинкт, который говорит, что быть загнанным в угол опасно, а быть желанным еще хуже.