Шесть месяцев, сказал он. Он должен остаться на шесть месяцев из-за дома. И что потом? Он уезжает? Он останется? Он захочет остаться?

Хочу ли я, чтобы он остался?

Этот вопрос — удар ножом в мое сердце.

Если я позволю себе поверить в это, в него, в нас, тогда я должна смириться с тем, что он все еще может уйти. Я действительно хочу, чтобы он остался. Но хотеть и обладать — разные вещи.

Это может развалиться. И я не знаю, смогу ли я пережить, потеряв его снова.

Я так долго убеждала себя, что он был потерян для меня, и то, что у нас было, было призраком чего-то, что никогда не сможет воскреснуть. Я построила жизнь вокруг его отсутствия и нашла способы функционировать, быть счастливой и двигаться вперед.

А теперь он вернулся, и я не знаю, как примирить ту девушку, которая любила его, с женщиной, которой я стала.

Мой взгляд скользит к тумбочке. Коробка стоит там с закрытой крышкой. В какой-то момент прошлой ночью мы все собрали и положили обратно.

Я сглатываю комок в горле и снова смотрю на него. Я могла бы разбудить его. Я могла бы прижаться ближе, прошептать его имя и рассказать ему все, что происходит в моей голове. Но он уже дал мне больше, чем я когда-либо думала, что у меня будет шанс получить. Так что вместо этого я смотрю на него. По-настоящему смотрю на него.

Его руки, сильные и мозолистые, ложатся мне на талию. Шрамы на костяшках его пальцев свидетельствуют о драках, в которых он участвовал, и обо всех тех вещах, о которых он не говорил. Чернила, покрывающие его кожу, многослойные и тяжелые, слова и образы, сливающиеся воедино во что-то, что присуще только ему.

Слова написаны чернилами на его предплечье. Я провожу по ним пальцами, задаваясь вопросом, действительно ли он в них верит. Если он думает, что ему никогда не суждено было сломаться или почувствовать.

Знает ли он, что я вижу каждую его частичку, даже те части, которые он пытается скрыть?

Я провожу кончиками пальцев по татуировке, думая о призраках, которые преследуют его. Те, что преследуют меня и тихо вздыхают. Сползая с кровати, я кладу голову ему на плечо и прислушиваюсь к звуку его дыхания.

Интересно, понимает ли он, что это значит, чувствует ли он то же самое медленное распутывание, которое происходит внутри меня.

Когда он проснется, пожалеет ли, что позволил мне подойти так близко?

Я лежу и смотрю, как он спит, запоминая каждую деталь. Я позволяю себе проследить за ним глазами. Изгиб его челюсти, легкая тень щетины, то, как простыни облегают линии его тела. Я впитываю все. Я позволяю себе это, просто на случай, если это ненадолго и я снова потеряю его.

Один момент времени, когда прошлое и настоящее соединяются.

Один прекрасный момент. Прежде чем мир сможет вторгнуться и снова все разрушить.

Осознание приходит медленно, что является первым показателем того, что что-то изменилось. Здесь нет резкого пробуждения, нет мгновенной оценки угроз и нет необходимости анализировать выходы и входы. Это просто постепенный подъем сквозь слои тепла, укутанный в кокон из простыней, которые пахнут ею.

На мгновение я закрываю глаза, оказавшись в этом пространстве между сном и бодрствованием, где все кажется возможным. Где груз последних семи лет, всей моей жизни, спадает и заменяется чем-то, что опасно похоже на покой.

Мне требуется больше времени, чем следовало бы, чтобы понять, что такого странного в этом моменте.

Я спал.

Меня не беспокоили каждые несколько часов кошмары о надвигающихся стенах. Я не мечтал умереть в одиночестве на той фабрике. И я не просыпался каждый час, чтобы проверить, что меня окружает, — привычка, въевшаяся в меня с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать и я сбежал.

Я не могу вспомнить, когда это происходило в последний раз. Может быть, никогда. Еще ребенком я научился спать чутко и просыпаться при малейшем звуке. В тюрьме было еще хуже. Каждый шум был потенциальной угрозой.

Матрас прогибается рядом со мной, и теплое тело прижимается к моему боку. Дыхание Лили обдает мою грудь, и я не могу удержаться, чтобы не открыть глаза и не посмотреть на нее. Она прижимается ко мне, одна рука лежит на моем сердце. Ее волосы разметались по подушке, лицо расслаблено во сне, губы слегка приоткрыты.

У меня руки чешутся прикоснуться к ней, проследить изгиб ее плеча и напомнить себе, что это реально. Потому что, каким-то образом, после всего, что произошло, она все еще подходит мне так, как была создана.

Я позволяю себе изучить ее. Изгиб ее носа и веер ресниц. Она прекрасна такой — уязвимой и мягкой… и моей. По крайней мере, сейчас.

Она слегка шевелится, и моя рука двигается, прежде чем я успеваю это остановить, убирая волосы с ее лица. Синяк на ее щеке этим утром потемнел, напоминая обо всем, чем она рисковала, вставая между Дэном и мной. Рассеченная губа затянулась. При виде этого у меня до сих пор что-то сжимается в груди, когда я вижу это.

— Ты слишком громко думаешь. — Ее голос хриплый со сна, но губы кривятся в улыбке.

— Я думал, ты еще спишь.

— Ммм. — Она потягивается, ее тело скользит по моему так, что у меня перехватывает дыхание. — Спала. Но ты начал размышлять.

Я провожу пальцами по ее плечу, и она дрожит.

— Я не размышляю.

Она приподнимается на локте, и простыня сползает, обнажая больше кожи утреннему свету. Ее пальцы тянутся, чтобы провести по татуировке возле моего сердца. Ее глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими.

— Скажи мне что-нибудь правдивое.

Эти слова — наша старая заводская игра — застают меня врасплох. На мгновение я возвращаюсь туда, шепчу правду в темноте, потому что ее было легче произносить, когда мы не могли видеть лиц друг друга.

— Я спал. — Признание тихое. — По-настоящему спал. Впервые с тех пор, как я впервые сбежал.

Ее рука замирает.

— Да?

— Да. — Я ловлю ее пальцы, прижимая их к своей коже. — Я даже не помню, чтобы мне что-то снилось.

Выражение ее лица смягчается, и она наклоняется, чтобы поцеловать меня. Когда она отстраняется, в ее глазах читаются слова, которые я не уверен, что готов услышать.

— Мне нужно вернуться в дом. — Я сажусь и разворачиваюсь так, чтобы оказаться к ней спиной. — Я не хочу отставать от работы.

Ее рука гладит меня по спине. Я жду, когда она вспомнит все причины, по которым это не сработает. Придумает о приближающемся заседании школьного совета и о том, что, если ее увидят со мной, будет только хуже. Вместо этого она двигается, прижимаясь к моей спине и обнимая меня за талию.

— Ты ищешь предлог, чтобы уйти?

— Нет. — Моя рука накрывает ее руку, лежащую у меня на груди. Я делаю глубокий вдох и решаю рискнуть. — Это я прошу тебя пойти со мной.

Долгое мгновение она неподвижна, а затем ее губы прижимаются к моему плечу. Ее рука обхватывает мой подбородок, поворачивая мою голову к себе. Я встречаюсь с ней взглядом и позволяю ей увидеть в выражении моего лица все, что ей нужно.

Ее губы изгибаются.

— Хорошо.

Простое принятие в этом единственном слове ломает меня. Я поворачиваюсь, притягивая ее к себе, и целую, прежде чем кто-либо из нас может передумать. Она тает рядом со мной, и какое-то время дом и все, что в нем есть, может подождать.

Позже, намного позже мы наконец покидаем ее квартиру. Поездка на Сидар-стрит проходит в уютной тишине. Ее рука находит мою над консолью, пальцы сплетаются вместе, как будто им здесь самое место, как будто вообще не прошло времени.

Впереди появляется дом, его крыльцо, опоясывающее дом, ловит утренний свет. Окна, которые нуждаются в замене, блестят там, где я их вымыл. Входная дверь все еще нуждается в ремонте, но ступеньки крыльца теперь прочные и больше не угрожают подломиться.

— Ты был занят.