Я перехожу к следующему окну, проверяя дерево. Я буду работать. Это то, что я здесь делаю.

Ближе к вечеру мое тело начинает протестовать. Колени болят, пыль обволакивает легкие при каждом вдохе, в плече начинается знакомая пульсация. Я сворачиваю его, пытаясь распутать узлы. Сустав щелкает, напоминая о повреждении, которое так и не зажило должным образом.

Голод гонит меня обратно на кухню, где я беру хлеб и арахисовое масло из купленных вчера продуктов, делаю сэндвич и ем его, стоя у стойки, просматривая свои записи.

Я начну с проблем с электрикой. Это нужно исправить в первую очередь. После этого я посмотрю на крышу и приведу ее в порядок. Надеюсь, до того, как следующий дождь ухудшит ситуацию. Хозяйственный магазин открывается завтра…

— Привет! Есть кто-нибудь дома? — Женский голос прерывает мои мысли.

Я подумываю проигнорировать звонок, но она продолжает настойчивым стуком. Я кладу свой сэндвич и выхожу в коридор.

Женщина на моем крыльце выглядит так, словно она хозяйка улицы. Ей, наверное, за шестьдесят. Дорогое пальто. Рубиновые серьги, которые должны быть настоящими. Она вздрагивает, когда я открываю дверь, взгляд падает на мои татуировки, прежде чем отпрянуть и посмотреть через левое плечо.

— Я Беверли Уолш. Я живу в викторианском районе двумя дверями дальше. Вчера вечером я заметила, что горит свет, и захотела подойти и представиться. — Ее глаза сканируют коридор позади меня. — Приятно видеть, что кто-то наконец-то заботится об этом месте. Харрис всегда говорил о том, чтобы восстановить его и жить в нем. Он был таким дорогим другом.

— Спасибо.

— Ты, должно быть… — Она наклоняет голову. Я вижу, как происходит подсчет. Татуировки. То, как я одет. То, что я не соответствую ее ожиданиям на Сидар-стрит.

— Ронан.

— Ах. — Всего один слог, но он говорит все, что мне нужно знать. Ее улыбка становится натянутой, больше не касаясь глаз. Она услышала мое имя. Может быть, от секретарши Митчелла или из банка. Или, может быть, она помнит это с семилетней давности, когда оно было в местной газете.

Я привык к тому, как она смотрит на меня. Люди видят чернила, жесткие края и решают, что точно знают, кто я такой.

— Что ж. Добро пожаловать на Сидар-стрит. Если тебе нужны рекомендации для подрядчиков…

— Я с этим справлюсь.

Она моргает.

— Конечно. Хотя некоторые из этих старых домов могут быть довольно сложными. Мы с мужем недавно отремонтировали нашу кухню, и…

— Спасибо, что заглянули. — Я начинаю закрывать дверь.

— Сообщество соседей собирается по четвергам. Мы были бы рады, если бы ты…

Дверь со щелчком закрывается прежде, чем она заканчивает предложение. Через окно я вижу, как она поджимает губы, затем уходит, выпрямив спину, каблуки резко цокают по тротуару. Все в ней кричит о деньгах и старой власти. Она из тех людей, которым никогда не приходилось задаваться вопросом, где будут готовить в следующий раз.

Я снова нахожусь наверху, в одной из спален, когда меня беспокоят в следующий раз.

— Эй! В доме!

Иисус Гребаный Христос.

Я высовываюсь из окна верхнего этажа. На подъездной дорожке соседнего дома стоит мужчина.

— Видел, как ты въезжал, — кричит он, увидев меня. — Ты занимаешься ремонтом в этом старом месте?

— Да.

— Серьёзный ты затеял проект. Этому месту нужно многое…

— Я знаю, что ему нужно.

Он приподнимает бровь от моего тона.

— Просто пытаюсь вести себя по-соседски. Кстати, меня зовут Том.

Я не говорю свое имя. Просто киваю один раз и ныряю обратно в дом. Он может делать свои предположения вместе со всеми остальными.

Вторая половина дня по-прежнему проходит в осмотре, планировании и составлении заметок. В каждой комнате меня ждет новый сюрприз. Окна остаются в рамах, закрашенных много лет назад кем-то, кто явно не знал ничего лучшего. Двери нуждаются в перекладине, ковры нужно вырвать и заменить, и я очень стараюсь даже не смотреть на обои.

Я рассматриваю трещину в оконной раме гостиной, когда через открытое окно доносится голос Тома.

— Там темнеет. Тебе понадобится освещение получше, если ты планируешь работать допоздна.

Я подхожу к окну. Он поливает свой газон.

— Я все предусмотрел.

— Послушай. — Он выключает шланг. — Мы собираемся выпить в пятницу. Тебе стоит зайти и познакомиться кое с кем из соседей.

Если они хоть немного похожи на Беверли Уолш, это будет непросто.

— Спасибо, но мне нужно работать.

Выражение его лица говорит о том, что он ожидал такого ответа.

— Что ж, предложение в силе. Не все мы такие чопорные, как Беверли. — Он делает паузу, изучая меня. — Знаешь, Харрис часто рассказывал о тебе. Когда проводил здесь время.

Ледяные мурашки пробегают по моей спине.

— Что?

— Ничего плохого. Просто ты умный и умелый. Он сказал, что ты чего-нибудь добьешься, если бы у тебя был шанс. — Он начинает наматывать шланг. — Думаю, он был прав.

Я отступаю от окна.

Эдвардс говорил обо мне?

Я прислоняюсь к стене, прижимаясь лбом к прохладной штукатурке. Мое горло сжимается, а за глазами возникает странное жжение, которое я не хочу признавать.

Ночь опускается на дом, пока я все еще перевариваю слова Тома. Дом успокаивается вокруг меня, каждый скрип и стон напоминает о работе, которую еще предстоит выполнить. Я спускаюсь на кухню и готовлю кофе. Пока кофеварка разогревается, я снова беру письмо Эдвардса.

Может быть, не все должно оставаться похороненным.

Знал ли он, что возвращение сюда будет означать, что мне снова придется встретиться с Лили?

Я вижу свое отражение в затемненном окне и поворачиваюсь посмотреть. Мои плечи шире, чем были в восемнадцать, татуировки покрывают руки, мой торс, скрытый футболкой, спину и шею. Мышцы напрягаются там, где раньше проступали кости. Но семь лет изменили не только мое тело.

Мальчик, который спал на фабрике и воровал еду, ушел. Заключенный, который научился ремонтировать панели и читать чертежи, отсидел свой срок. Но человек, стоящий здесь. … Я пока не уверен, кто это.

Я знаю, как выжить. Я знаю, как работать. Я знаю, как чинить сломанные вещи, по крайней мере, когда они сделаны из дерева, проволоки и бетона.

Но люди? Для решения этих проблем у меня нет чертежей.

Завтра я схожу в хозяйственный магазин за проводами, автоматическими выключателями и всем остальным, что мне нужно для обеспечения безопасности в этом месте. Я начинаю работу.

Все остальное — осуждающие соседи и воспоминания, которые мучают меня, — может подождать.

На маминой кухне пахнет по-домашнему — чесноком и зеленью, на плите томится томатный соус, в духовке разогревается свежий хлеб. Обычно знакомые ароматы окутывают меня, как одеяло, но сегодня они удушают.

Она не поднимает глаз, когда я вхожу, просто машет рукой в сторону разделочной доски на столешнице, где ее уже ждут овощи. Мы входим в наш обычный ритм: я режу все для салата, пока она делает все остальное, мы обе кружимся друг вокруг друга в танце, отточенном годами.

На заднем плане тихо работает радио. Какая-то легкая для прослушивания радиостанция, на которую она настроена, сколько я себя помню.

— Как дела у твоего класса с океанской тематикой?

— Хорошо. Маркус пытался убедить всех, что акулы — это просто большие плавающие собаки.

Она улыбается.

— Это похоже на Маркуса.

— Сегодня утром звонила Роуз. Она хочет узнать о Дне благодарения.

— Сейчас октябрь.

— Ты же знаешь свою сестру. Она любит планировать наперед.

— Возможно, в этом году я останусь дома. Это первый День благодарения Кэссиди без мамы.

Мама кивает, но она почти не слушает, ее внимание сосредоточено на чем-то другом.

Я перехожу к помидорам.

— Тебе нарезать их кубиками или дольками?

— Дольками было бы неплохо.