— Тебе не нужно было…

— Я хотела. — Она кладет его между нами. — Просто открой. Пожалуйста?

Бумага легко срывается, открывая блокнот в кожаном переплете. Натуральная кожа. Дорогая, рассчитанная на долгий срок службы, со страницами, которые не порвутся и не будут кровоточить, когда вы будете писать. Такие, перед которыми я стоял в книжном магазине, водя пальцами по обложкам, но у меня никогда не было денег на покупку. Они совсем не похожи на дешевые, которые я обычно краду в местном универсальном магазине. Когда я открываю его, то обнаруживаю, что на обложке написано:

Твои слова имеют значение.

Я тяжело сглатываю, мое горло сжимается. Это больше, чем подарок. Это потребовало размышлений. Планирование и деньги, которые она, вероятно, откладывала из своего кармана. Это доказательство того, что кто-то думал обо мне. Заботился достаточно, чтобы подарить мне то, что сохранится надолго.

— Спасибо тебе.

Она никак не комментирует напряженность в моем голосе. Вместо этого она протягивает мне второй сверток. Этот завернут в коричневую бумагу. Когда я открываю его, оттуда выпадают две пары толстых шерстяных перчаток и шапка.

Я тянусь к бутылке и делаю большой глоток. Таким образом, я могу винить бурбон в том, что у меня слезятся глаза.

Мы снова передаем бутылку между нами, каждый глоток усиливает напряженность тишины. В какой-то момент она подсаживается ближе, ее плечо прижимается к моему. Этот контакт должен вызвать у меня желание убежать, но он кажется менее угрожающим, чем следовало бы, и более комфортным, чем я хочу признать.

— Расскажи мне что-нибудь. — В ее словах слышится легкая невнятность. — Что-нибудь о сегодняшнем дне.

С бурбоном легче делиться правдой.

— Думал, я уже буду мертв к этому времени.

Ее рука находит мою, и это прикосновение заставляет меня напрячься. Инстинктивное желание отстраниться возникает немедленно, но она не усиливает хватку и не пытается удержать меня, когда я напрягаюсь. Ее пальцы переплетаются с моими, теплые на фоне моей холодной кожи, терпеливые, как будто она ждет моего ответа.

Я дышу сквозь звон будильника в моей голове и не отстраняюсь. Ее пальцы нежно сжимают мои.

— Я рада, что ты дожил до восемнадцати.

Ее большой палец выводит узоры на моем запястье, и от этого прикосновения по моей руке разливается тепло. Никто так не прикасался ко мне уже много лет. Каждое прикосновение, которое я могу вспомнить, было в лучшем случае клиническим, в худшем — жестоким. Но это другое. Это выбор, который она делает, подарок, который она предлагает, ничего не требуя взамен.

Она слегка поворачивается, поднимая голову. В ее глазах вопрос, который я не уверен, что правильно понял. Ее зубы впиваются в нижнюю губу, затем она медленно наклоняется ко мне, давая мне все возможности отвернуться.

Ее губы касаются моих, нерешительно — неуверенная, как я отреагирую. Вкус бурбона остается на ее губах, но мягкое прикосновение ее рта оказывает более сильное воздействие. Мой пульс стучит в ушах, прикосновение ее губ распутывает что-то внутри меня, о чем я и не подозревал, что оно так туго натянуто.

Это отличается от того, как я представлял себе поцелуи. Это не так, как в фильмах. В этом нет ничего плавного или отработанного. В том, как приоткрываются ее губы, и в том, как она ждет, когда я пойду ей навстречу, есть неуверенность.

Я не знаю, что делаю, но не думаю, что и она знает. Она ждет, пока я сам во всем разберусь. Когда я наклоняю голову и целую ее в ответ, она вздыхает напротив моих губ — тихий звук, от которого тепло разливается по моему телу.

Я не двигаюсь, чтобы прикоснуться к ней каким-либо другим способом. Нас соединяют только наши губы, и ее пальцы переплетены с моими. Этого достаточно. Больше, чем достаточно. Больше, чем я когда-либо думал, что у меня будет.

К тому времени, как мы отрываемся друг от друга, мы оба тяжело дышим. Ее лоб прижимается к моему, и я чувствую тепло ее дыхания на своем лице.

— С днем рождения, Ронан.

С тех пор, как я была в продуктовом магазине, прошло три дня. Я мельком видела его в городе — загружал покупки из магазина Уилсона, пил кофе в «The Jittery Squirrel», проезжал мимо школы, когда я уходила.

Три дня я притворялась, что мне все равно.

К вечеру пятницы в моем классе царит хаос. Пролитая краска, блестящие бомбочки, пластыри на воображаемых ранах. Я готова к тому, что неделя закончится. Я хочу пойти домой, переодеться в пижаму и свернуться калачиком с книгой или приятным фильмом, но у меня уже есть планы с Кэссиди.

— Мой брат говорит, что акулы кусают только плохих людей, — объявляет Зак во время рассказа. — Это правда?

— Нет. Акулы никого не кусают намеренно. — Я переворачиваю страницу, пытаясь сосредоточиться на сюжете, а не на часах, секундная стрелка которых, кажется, движется целую вечность.

Когда, наконец, наступает конец рабочего дня и последние родители забирают своих детей, я спешу привести в порядок класс, прежде чем отправиться домой. Кэссиди скоро приедет ко мне, чтобы подготовиться к вечеринке, на которую я всю неделю жалела, что согласилась.

Мой телефон звонит, когда я открываю дверь в свою квартиру.

Я игнорирую это. На этой неделе я игнорировала многое. Я не уверена, хочу ли ее видеть. Я люблю свою маму, но после такой недели, думаю, мне хотелось бы провести выходные дома … в одиночестве.

Кэссиди появляется как раз в тот момент, когда я выхожу из душа, с сумкой для одежды в руках и решимостью в глазах.

— Это для тебя. — Она расстегивает молнию на сумке и показывает мне платье, которого я никогда раньше не видела. — Не спорь со мной по этому поводу.

— Я и не собиралась спорить!

— Конечно. — Она трясет передо мной пакетом. — Возьми его.

Закатывая глаза, я беру это у нее. Я не собираюсь признаваться Кэссиди, но после вторника в продуктовом магазине, где мне пришлось наблюдать, как Эми и Кейт прикасаются к Ронану, в то время как его глаза прожигали мои, мне нужно одеться и выглядеть как человек, который не притворялся последние семь лет, что он ничего не значит.

Я хочу выглядеть так, словно окончательно его разлюбила — на все сто процентов.

Платье идеально. Темно-красное, длиной чуть выше колен. Простое, но элегантное. Я надеваю его и изучаю себя в зеркале в спальне, медленно поворачиваясь, чтобы рассмотреть со всех сторон. Ткань облегает изгибы, которые я обычно прячу под подходящими для учителей кардиганами и свободными блузками. Мое отражение выглядит незнакомым… или, может быть, слишком знакомым, давая мне представление о девушке, которой я была до того, как научилась становиться меньше и тише.

— Ты выглядишь потрясающе, — говорит Кэссиди с порога, уже держа в руке бокал вина.

— Оно новенькое?

Она улыбается мне.

— Если я скажу «нет», ты мне поверишь?

— Нет.

Она смеется.

— Я была в Каррингтоне в среду, искала материалы. — Кэссиди шьет одежду и аксессуары для домашних животных, обычно кошек и собак. У нее успешный интернет-магазин, и она всегда в поиске новых идей. — Я заметила его в витрине магазина одежды рядом с оптовым магазином. Оно было на распродаже. Когда я увидела, что это твой размер, мне показалось, что со мной заговорила судьба.

— Судьба?

Она ухмыляется.

— Судьба. — Делая глоток вина, она смотрит на меня поверх края. — И это могло бы заставить тебя перестать думать о нем хотя бы на пять минут.

— Я не собираюсь.

— Даже не пытайся мне лгать. У тебя такой взгляд. — Она прислоняется к дверному косяку. — Как будто ты видишь призраков.

— Может, и так. — Я сажусь перед зеркалом и накладываю макияж. — Эта неделя была… — Я пожимаю плечами.

— Я знаю. Но сегодня речь не о нем и не о городских сплетнях. Речь о том, что мы проводим наш заслуженный ежемесячный вечер вне дома.