Взлом и проникновение.

Намерение совершить кражу.

Хранение контролируемого вещества.

Я сохраняю невозмутимое выражение лица. Если они хотят, чтобы я отреагировал, им придется долго ждать. Кто-то движется рядом. За этим следует приглушенное сопение.

Лили.

Я сжимаю челюсти, борясь с желанием не повернуться и не посмотреть на нее.

— У обвиняемого был обнаружен гидрокодон и блокнот с рецептами, наполовину заполненный поддельным рецептом на то же самое лекарство на вымышленное имя.

Слева от меня кто-то прочищает горло. Мой адвокат. Я и забыл, что он здесь. Он листает свои записи, едва скрывая незаинтересованность.

— Ваша честь, учитывая обстоятельства мистера Оливера… Его мать умерла от передозировки, когда ему было четырнадцать, и у него нет ближайших родственников.

Образ ее в тот последний раз в ванной, когда над ней склонился санитар скорой помощи, заполняет мой разум. Я знал, что она мертва. Я просто не хотел в это верить. Я не позволяю себе реагировать на это открытие и пытаюсь сосредоточиться на словах моего адвоката.

— …и учитывая характер этого дела, мы хотели бы просить о снисхождении при вынесении приговора.

Судья вздыхает.

— Запрос отклонен.

Я сдерживаю смех, который едва не вырывается наружу. Конечно, это так. Они привели меня сюда не для того, чтобы выслушать или обеспечить правосудие. Они просто хотят победы. Имя, которое нужно вычеркнуть из списка.

Прокурор наклоняется вперед, поправляя галстук.

— Ваша честь, в этом городе уже достаточно давали второй шанс. Мы здесь не для того, чтобы обсуждать, нуждался ли мистер Оливер в помощи. Есть много нуждающихся людей, которые не врываются в честный бизнес и не ставят себя в ситуации, подобные этой. Закон ясен. Действия имеют последствия.

Я слышу отвращение в его тоне.

Позади меня раздается еще одно тихое всхлипывание. Мои пальцы сжимаются сильнее, ногти впиваются глубже.

— Государство рекомендует максимальное наказание, допустимое с учетом обстоятельств, — продолжает прокурор. — Необходимо направить четкое сообщение.

Судья говорит снова, но я уже не слушаю. Я считаю вдохи, которые ему требуются, чтобы закончить.

Четырнадцать. Это все.

Адвокат защиты наклоняется ко мне, его дыхание насыщено запахом кофе.

— Мистер Оливер, это ваш шанс сделать заявление. Вы можете подать апелляцию судье и показать ему, что заслуживаете шанса.

Я слегка поворачиваю голову, ровно настолько, чтобы видеть его профиль. Он смотрит на часы, нетерпение сквозит в каждом движении.

Та часть меня, которая все еще знает, как бороться с волнениями, слабая и борющаяся за признание. Эта часть когда-то высказалась бы. Он бы сказал им, что они ошибаются и что я ходил к Фельдману не для того, чтобы что-то украсть. Он бы объяснил, что я включил сигнализацию, потому что знал, что это приведет кого-нибудь. Я не пытался бежать. Мне просто нужно было, чтобы кто-нибудь, черт возьми, нашел меня до того, как мое тело сдастся.

Но эта часть меня умерла где-то между тем, как я отослал Лили прочь, и ударом кулака о стену фабрики, пока я пытался стереть очертания ее имени, написанного своей крови.

Я медленно вдыхаю, затем выдыхаю. Мои ребра протестуют против движения, напоминая мне, что мое тело все еще восстанавливается после всего, через что оно прошло.

— Мне нечего сказать.

Я слышу, как она делает вдох, и этот звук пробивается сквозь шум зала суда. Мне не нужно смотреть, чтобы знать, что ее пальцы сжимают край скамьи. Ее глаза, вероятно, широко раскрыты, она пытается найти человека, которого она когда-то знала, среди обломков, сидящего перед ней.

Она его не найдет. Его больше не существует.

Стук молотка, и выносится приговор.

Пять лет.

И все, что я чувствую, — это облегчение. По крайней мере, теперь у меня будет крыша над головой и не придется беспокоиться о том, где взять еду в следующий раз. Мне не придется подделывать документы или гадать, станет ли сегодняшняя ночь той, когда гипотермия наконец победит.

Пять лет, когда мне не приходилось выживать в одиночку.

Судья ссылается на комбинацию взлома и проникновения, хранение контролируемого вещества, доказательства наличия этого контролируемого вещества в моем организме, наряду с заявлениями сообщества, выражающими обеспокоенность по поводу моего влияния на других. Пример должен быть подан в качестве предупреждения другим.

Как будто, заперев меня на пять лет, можно изменить чье-то поведение.

На самом деле это гребаная шутка.

Позади меня кто-то всхлипывает. Каждый мускул в моем теле напрягается, я борюсь с желанием обернуться и посмотреть на нее в последний раз, и сказать ей, что мне жаль. Но я этого не делаю. Потому что извинения ничего не изменят.

Охранники двигаются раньше меня, звенят наручники, чьи-то руки держат меня за плечи и направляют к двери. Я ухожу без борьбы, нуждаясь в них, чтобы поддерживать мой вес, потому что я все еще слишком слаб, чтобы ходить без посторонней помощи.

Когда я прохожу мимо зала, воздух меняется. Я должен продолжать идти, пока не выйду из комнаты, и позволить этому городу проглотить последний кусочек меня без борьбы. И поскольку какая-то часть меня все еще привязана к ней, я слегка наклоняю голову, ровно настолько, чтобы видеть ее так, чтобы она не знала, что я смотрю.

Она стоит, повернувшись ко мне всем телом. Ее губы приоткрыты, произнося мое имя. Ее лицо бледное, глаза широко раскрыты и обведены красным, по щекам текут слезы. Ее грудь поднимается и опускается слишком быстро. Одна рука тянется ко мне, прежде чем упасть обратно.

Она прекрасна. Даже сейчас смотрит на меня так, словно я снова разбиваю ей сердце.

Мое имя на ее губах — последнее, что я слышу перед тем, как закрываются двери.

Я продолжаю идти. Охранники со мной не разговаривают. Металлоискатель подает звуковой сигнал, когда я прохожу через него. Они снова обыскивают меня, безличными руками. Интересно, они все еще ожидают, что я буду драться.

Я не буду.

Затем мы проходим через еще одну дверь. Снаружи нас ждет транспортный фургон. Небо слишком яркое, когда мы переступаем порог, солнечный свет ударяет мне в череп, как наказание. Как будто сам мир следит за тем, чтобы я не забывал о том, что потерял. Мне не нужны напоминания. Ее лицо уже запечатлелось в моей памяти.

Воздух чистый и холодный, и я делаю глубокий вдох. Мои ребра протестуют при каждом вдохе, но я все равно делаю это.

Пять лет.

Дверца фургона захлопывается за мной.

Чего он ждет? Понимания? Принятия? Прощения?

Давление внутри меня усиливается, прося выхода. Я отворачиваюсь, но это не помогает. Мое дыхание прерывистое, руки трясутся, глаза горят. Этому чувству некуда деться.

И Ронан стоит там, наблюдая за мной.

Он умирал. Он оттолкнул меня, чтобы защитить. Он выбрал способ, которым его найдут, чтобы я не вернулась и не нашла его тело. Информация циркулирует в моей голове, каждое движение все больше кромсает меня.

Он был прав. Знание ничего не улучшает. От этого становится только хуже. Но он все равно не имел права скрывать это от меня.

— Ты действительно думал, что мне не следует всего этого знать? — Мой голос звучит неровно, срываясь на последнем слове.

Он не отвечает. Я поворачиваюсь к нему лицом. Эта тишина, эта гребаная тишина, сводит меня с ума. Из меня вырывается смех, злобный и горький.

— Я ненавижу тебя.

Его рот кривится, челюсть сжимается, и он по-прежнему ничего не говорит.

Я двигаюсь, прежде чем успеваю подумать, мои ладони ударяют его в грудь и сильно толкают. Он слегка покачивается на пятках. Я делаю это снова. Он не делает никаких движений, чтобы защититься. Он просто принимает удары.

От этого становится только хуже.

Мои пальцы сжимаются в кулаки, и я снова бью его, мое дыхание учащается.