— Ты не можешь вести себя так, будто это было милосердие. Не тебе решать, с чем я могла бы жить.

Я снова бью его, на этот раз сильнее. Он делает полшага назад.

— Ты не можешь стоять здесь и вести себя так, будто так было лучше.

Мои руки болят от удара о его грудину. Выражение его лица не меняется. Поэтому я продолжаю. Потому что этого недостаточно. Мои пальцы впиваются в его рубашку, ткань сжимается в моих кулаках. Я притягиваю его ближе, чтобы снова оттолкнуть.

— Ты позволил мне думать, что я ничего не значу. — Слезы застилают мне глаза. — Ты знал, что я осталась бы с тобой. Ты знал, что я сделала бы все, чтобы помочь тебе.

Его тело напряжено под моими ладонями, каждый мускул напряжен. И эта… его сдержанность, бесит меня еще больше.

— Скажи что-нибудь! — Я снова бью его кулаками в грудь. Недостаточно сильно, чтобы причинить ему боль, но достаточно, чтобы почувствовать это.

— Что угодно!

Он рычит, но не двигается, позволяя мне выплеснуть всю боль и гнев, душащие меня изнутри.

— Ты позволил мне поверить, что не любил меня. — У меня перехватывает дыхание, в моих словах слышатся рыдания. Я качаю головой. — Ты уничтожил меня.

— Ты что, не понимаешь? — наконец он заговаривает. — Я не мог позволить тебе увидеть меня таким.

— Это зависело не от тебя.

— Да, так оно и было.

Уверенность в его голосе, абсолютная убежденность в том, что он прав, заставляет меня хотеть кричать. Я качаю головой, еще одно рыдание вырывается наружу, а затем я бью его снова. Ударяю кулаком в его грудь, снова и снова. Он принимает это. Каждый удар. Каждый всхлип. Каждое разбитое, неразборчивое слово. Пока мои руки не затрясутся, и не заболят ладони, и я не смогу дышать из-за слез.

Это слишком. Я должна сделать то, что сказала на парковке, и уйти, держа его подальше от себя. Но я этого не делаю. Потому что гнева недостаточно. Потому что знания недостаточно. Потому что, даже после всего — попыток забыть его, убеждения себя, что мне было бы лучше без него, сосредоточения на своей карьере — я все еще люблю его.

Я всегда любила.

Мои колени подгибаются, силы мгновенно покидают меня. Он протягивает руки, ловя меня, прежде чем я падаю. Переход от неподвижности к тому, как он нежно баюкает меня, к его твердой силе, когда он прижимает меня к своей груди, вызывает во мне новую бурю рыданий.

Мои руки сжимают его рубашку в кулаки, но на этот раз я цепляюсь за него, а не отталкиваю. Отчаяние сжимает мою грудь, превращая боль и тоску в сбивающую с толку мешанину эмоций. Мне нужно, чтобы он был ближе. Мне нужно быть уверенной, что он настоящий.

Я колеблюсь всего секунду, прежде чем поднять голову и прижаться губами к его губам. Боль пронзает мою губу. Я игнорирую это.

Ронан замирает… но только на секунду.

Его руки поднимаются, чтобы обхватить мое лицо, большими пальцами он проводит по моим щекам, вытирая слезы. Сначала его губы осторожно касаются моих, но это не то, чего я хочу.

Я дергаю его за рубашку, нуждаясь в большем, и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы крепче прижаться губами к его губам. Он стонет, глубокий грубый звук, который вибрирует в моей груди, а затем поцелуй совсем не нежный. Он неистовый, настойчивый и отчаянный. Его руки скользят в мои волосы, пальцы запутываются, тянут до тех пор, пока я не откидываю голову назад. Его язык скользит по моему, и я вздрагиваю, прижимаясь ближе.

Одна рука опускается, поглаживая мой позвоночник, прежде чем скользнуть под ткань свитера. Его ладонь горячая на моей коже, и я выгибаюсь навстречу прикосновению. Он издает еще один звук, наполовину стон, наполовину рычание.

Наши губы расходятся достаточно надолго, чтобы он успел стянуть с меня свитер. Холодный воздух пробегает по моей коже, вызывая мурашки. Но мне все равно, это не имеет значения, потому что он здесь, его тепло, его прикосновения — все, по чему я скучала.

Мои руки такие же жадные, они теребят его куртку, стягивают рубашку, им нужно почувствовать прикосновение его кожи к моей.

— Черт. Phare. — Его дыхание обжигает мою челюсть, прежде чем его губы перемещаются вниз по моей шее, зубы прикусывают пульс, бьющийся у основания.

Я всхлипываю, мои ногти впиваются в его плечи, мое тело выгибается навстречу ему. Каждое нервное окончание в огне. Каждый вдох происходит слишком быстро.

Я изголодалась по этому. По нему.

Его руки перемещаются на мои бедра, и он поднимает меня, поворачивая до тех пор, пока моя спина не оказывается прижатой к стене, а ноги — вокруг его талии. У меня мелькает дикая мысль, что он никогда бы не смог сделать этого, когда мы были моложе, но потом это проходит, и я задыхаюсь от того, как он прижимается ко мне бедрами.

Моя голова откидывается к стене, дыхание становится неровным.

— Ронан.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня темными и горящими глазами, прежде чем наклонить голову, чтобы поцеловать меня снова. На этот раз глубже. Медленнее. Его руки повсюду. Одна обхватила мое бедро, крепко прижимая меня к себе, другая запуталась в моих волосах. Мои исследуют сами, поглаживая его плечи, спускаясь по мышцам его рук, прежде чем обвиться вокруг его шеи и притянуть его голову обратно к моей.

Жар между нами становится все сильнее, отчаянное притяжение, с которым никто из нас даже не пытается бороться. Еще одно движение его бедер заставляет меня ахнуть, удовольствие пронзает каждый нерв, зажигая мое тело огнем. Я чувствую, как сильно он меня хочет. Доказательства давят против меня. И я хочу его не меньше. Я нуждаюсь в нем с такой силой, которая должна ужасать меня.

А потом…

По мне пробегает дрожь, которая не имеет ничего общего с желанием. Мою кожу покалывает, когда холод, наконец, побеждает жар между нами, просачиваясь сквозь те места, где мы не прижаты друг к другу. Вторгается реальность — морозный воздух, твердая стена за моей спиной, тот факт, что мы находимся на заброшенной фабрике.

Дыхание Ронана сбивается. Его хватка немного ослабевает, и он поднимает голову. Его пристальный взгляд медленно скользит по моему лицу, отслеживая каждый синяк, каждую дорожку от слезы, припухлость моей разбитой губы. Затем он выдыхает, долго и медлительно, и немного прерывисто по краям.

Звук, который следует за этим, неожиданный и совершенно незнакомый — глубокий, хриплый, слегка задыхающийся смех.

Я растерянно моргаю, глядя на него.

— Над чем ты смеешься?

Его голова наклоняется, лоб почти касается моего. Он делает еще один медленный вдох, как будто пытается оторваться от края, с которого мы оба были готовы упасть.

— Как, черт возьми, нам вообще удавалось заниматься этим здесь, когда мы были детьми? — Его голос грубый, с нотками веселья. — Здесь чертовски холодно.

У меня вырывается испуганный смешок, прежде чем я успеваю его остановить. Из всего, что, как я думала, он мог сказать, это было не это. Абсурдность этого — нас, прижавшихся друг к другу у стены в середине октября, полураздетых — поражает меня.

— Адреналин? — спрашиваю я с неуверенной улыбкой.

— Скорее всего, недальновидность. — Его большой палец снова проводит по моей щеке, теперь нежно. — Хотя я не уверен, что наши суждения так уж сильно улучшились с возрастом.

Мы оба все еще немного запыхались, все еще запутаны друг в друге. Но напряжение сместилось, смягчилось и с ним стало легче справляться.

Мои ноги опускаются с его талии, ступни касаются земли. Его руки поддерживают меня, убеждаясь, что я устойчива, прежде чем он слегка отступает назад. Недалеко, ровно настолько, чтобы мы больше не были прижаты друг к другу.

Потеря его тепла происходит мгновенно и неприятно. Я обхватываю себя руками, внезапно осознав, что я полуголая и замерзла.

Он наклоняется, чтобы поднять мой свитер с того места, где он упал. Когда он протягивает его мне, наши пальцы соприкасаются. Прикосновение посылает сквозь меня еще одну искру, но я игнорирую это и натягиваю свитер.