Она долго изучает меня, склонив голову набок, с той пугающей проницательностью, которая присуща некоторым пятилетним детям. Затем она протягивает мне свой испачканный фломастерами шедевр, покрытый дикими завитками фиолетового и золотого, которые могут быть любыми, какими только пожелает воображение.

— Вот. Это радужная рыбка. Знаете, они волшебные.

— Спасибо, Эмма. — Мой голос немного дрожит. — Это прекрасно.

Она лучезарно улыбается мне и берет чистый лист бумаги, довольная тем, что исправила все, что не так в моем мире.

Если бы только все было так просто.

Ко сну я благодарна за приглушенный свет и тишину. Двадцать маленьких тел растянулись на своих матрасах, тихо дыша. Я сижу за своим столом, предположительно просматривая планы уроков на следующую неделю, но в голове у меня стучит, и я не могу сосредоточиться. Моя ручка парит над бумагой, в то время как слова Дженни, сказанные этим утром, как барабанный бой звучат в моей голове, смешиваясь со старыми воспоминаниями, которые я так старательно пыталась похоронить.

Клэр останавливается, прокрадываясь в комнату с двумя свежими чашками кофе в руках.

— Тяжелый день?

— Просто устала. — Я принимаю кофе, обхватываю руками теплую чашку и вдыхаю насыщенный аромат.

Она прислоняется к моему столу и говорит тихо, чтобы не потревожить спящих детей.

— Дженни рассказала мне о… — Она машет рукой. — Знаешь, если тебе нужно поговорить…

— Я в порядке. — Слова приходят автоматически, рефлекс, выработанный годами практики. — Правда.

Она мне не верит. Это видно по тому, как она хмурится, как ее взгляд задерживается на моем лице.

— Лили, я знаю тебя с тех пор, как нам было три. Я знаю, как выглядит твое «я в порядке», и это не то состояние.

Я делаю глоток кофе, чтобы выиграть время. Жидкость обжигает мне язык.

— Что тебе сказала Дженни?

— Что он вернулся. Что секретарша Митчелла видела его. — Клэр делает паузу. — Я помню выпускной год. Как ты смотрела на него. Как ты была опустошена, когда…

— Мне было восемнадцать. В восемнадцать лет мы все совершали глупости.

— Любить кого-то — это не глупость.

Я ставлю свой кофе, прежде чем мои трясущиеся руки выдадут меня.

— Мне нужно начинать будить детей.

Клэр смотрит на меня еще мгновение, затем сжимает мое плечо.

— Я здесь, если понадоблюсь. Я серьезно.

После того, как она уходит, я смотрю на стену, пока приколотые к ней картины не расплываются воедино.

Последний час дня уходит на уборку художественных площадок, пока дети болтают, высказывая все, что приходит им в голову.

— Но почему они не могут ходить по суше? — Эйден хочет знать, его четырехлетняя логика настаивает на том, что если киты могут прыгать, то акулы должны уметь ходить.

Я помогаю счищать краску с лица и рук, и к тому времени, когда последний родитель забирает своего ребенка, моя улыбка кажется хрупкой. Мышцы на моих щеках болят от усилий казаться нормальной, быть такой учительницей, какой я нужна детям. Я машу Джексону и его маме на прощание и смотрю, как они идут через парковку, пока не исчезают за углом.

Здание медленно пустеет. Голоса в коридорах затихают. Заводятся моторы автомобилей. Тишина, оставшаяся позади, слишком громкая.

Я начинаю свою рутинную работу в конце дня — навожу порядок на столах, упорядочиваю запасы на понедельник и обновляю журналы общения с родителями. Знакомые задачи должны быть заземляющими, успокаивающими.

Но это не так.

В меркнущем свете класс выглядит по-другому. Тени на полу становятся длиннее и гуще, чем утром. Бумажные рыбки, свисающие с потолка, слегка покачиваются на ветерке из кондиционера. Их движения напоминают мне что-то, кого-то…

Я беру свою сумку, дважды проверяю, все ли заперла, затем направляюсь к своей машине. Парковка сейчас почти пуста. Остались машины нескольких учителей, их владельцы, вероятно, заканчивают подготовительную работу или выставляют оценки. В воздухе царит та особенная тишина, которая наступает перед заходом солнца, когда кажется, что все подвешено между одним моментом и следующим. Мои ключи дважды не попадают в замок, прежде чем мне удается отпереть дверь и попасть внутрь.

Моя квартира находится недалеко от школы. Ничто в этом городе не находится так далеко, но поездка занимает у меня больше времени, чем обычно, потому что я езжу домой долгим путем. Я говорю себе, что это для того, чтобы избежать часа пик, хотя на самом деле здесь ничего подобного нет. Правда в том, что я избегаю улицы, где находится офис Митчелла, хотя уверена, что он уже давно уехал оттуда.

Когда я наконец прихожу домой, я стою под душем, пока вода не остывает. Я надеваю пижаму — старую студенческую футболку, размякшую от времени и стирки — и пытаюсь сосредоточиться на завтрашних заданиях. Планирование урока. Покупка продуктов. Художественные принадлежности нуждаются в пополнении.

Мой телефон гудит от сообщений от друзей о планах на выходные. Кэссиди спрашивает, готова ли я посетить фермерский рынок в воскресенье. Другая подруга организует девичник с энтузиазмом, наполненным эмодзи. Я должна ответить. Я должна заботиться о нормальных вещах, таких как поздние завтраки по выходным и вечера кино, а также о том, в каком ларьке на рынке самый лучший мед.

Вместо этого я оказываюсь у окна и смотрю на улицу внизу. Ночью город выглядит мягче, тени размывают его края, уличные фонари создают в темноте янтарные лужи. Отсюда все выглядит красиво, но я знаю лучше.

Я прижимаюсь головой к прохладному стеклу и закрываю глаза. От моего дыхания запотевает окно, и когда я снова открываю их, вид расплывается.

Где-то там, он вернулся. Дышит тем же воздухом, что и я. Ходит по тем же улицам. Спит ли он или бодрствует и гадает, как снова здесь оказался … такой же, как я?

Сон, когда он наконец приходит, беспокойный. Я мечусь между воспоминаниями и снами, никогда не будучи до конца уверенной, что есть что. В один момент я проверяю работы, а дождь барабанит в мое окно. В следующий раз мне снова восемнадцать, я пишу заметки, которые не должна была писать, и даю обещания, которые не смогла сдержать. Мое юное «я» понятия не имело, что грядет и чего будут стоить эти обещания.

Часы на моем прикроватном столике показывают 3:23 ночи, когда я, наконец, оставляю попытки заснуть. Зеленые цифры светятся в темноте, отмечая время, которое, кажется, перестало двигаться вперед.

Сейчас слишком поздно просыпаться, слишком рано вставать и слишком тихо, чтобы заглушить мысли, которые я семь лет пыталась заглушить.

Темнота давит на мое окно, густая и тяжелая. Через пару часов мне придется встать и притвориться. Улыбаться в нужные моменты и говорить все нужные вещи. Потом я проведу воскресенье с Кэссиди и моей мамой и повторю все это снова.

В понедельник я снова буду мисс Глэдвин, воспитательницей детского сада, у которой своя жизнь, и она не позволяет прошлому встать на пути к ее будущему.

Но прямо сейчас, в тихие часы темноты, я могу признать правду. Правда, от которой я убегаю с тех пор, как Дженни произнесла его имя сегодня утром в моем классе.

Некоторые призраки не остаются похороненными, как бы глубоко вы ни пытались их упрятать. А некоторые люди оставляют следы в вашем сердце, которые не могут стереть семь лет молчания.

«Mitchell & Associates» находится в самом сердце делового района Грейстоун Холлоу и выглядит точь-в-точь как юридическая контора, которая не имеет дела с такими людьми, как я. Все из полированного дерева и латуни, с ароматом старых денег, который заставляет меня вздрагивать. Кожаные кресла в зале ожидания, вероятно, стоят больше денег, чем я видел за последние два года. Все, чем я не являюсь.

Улыбка секретарши тает, когда я называю ей свое имя, ее взгляд останавливается на татуировках, выглядывающих из-под моего рукава, прежде чем она успевает остановить себя. Она быстро приходит в себя, профессиональная маска возвращается на место, но я замечаю, как ее рука тянется к будильнику под столом.