Я привык к этому взгляду. Быстрая оценка, за которой следует едва заметная отдача. Семь лет назад это заставило бы меня сгорбить плечи, пытаясь стать меньше ростом. Теперь я просто стою прямее, с высоко поднятой головой, и позволяю им увидеть, кто я такой.

Ее наманикюренные кончики пальцев постукивают по клавиатуре компьютера.

— Мистер Митчелл скоро подойдет к вам. Не хотите ли чего-нибудь выпить, пока ждете, мистер Оливер?

Я качаю головой, засовывая руки в карманы.

— Пожалуйста, присаживайтесь. — Она возвращается к своим бумагам.

Я бросаю взгляд на кожаные кресла у стены. Они стоят перед большим книжным шкафом из темного дерева, заполненным юридическими книгами в кожаных переплетах, которые, готов поспорить, не открывались годами, если вообще открывались. На противоположной стене висят в рамках дипломы каждого из работающих здесь юристов — Гарварда, Йеля, Колумбии. Все имена, которые открывают двери и имеют значение в комнатах, где принимаются решения.

На журнальном столике, расположенном между двумя креслами, идеальным веером разложены журналы. Architectural Digest, Wine Spectator, Harvard Business Review. Публикации для людей, которых больше всего волнует вопрос о том, какой загородный дом посетить в этом месяце, а не о том, где приготовить еду в следующий раз.

Проблемы богатых людей.

Я предпочитаю остаться стоять. Во мне слишком много беспокойной энергии, а мои мышцы слишком напряжены, чтобы я мог сидеть спокойно. Мои ботинки оставляют следы на плюшевом кремовом ковре при каждом шаге, в то время как глаза секретарши каждые пару секунд следят за мной, как будто она проверяет, не положил ли я что-нибудь в карман, когда она не смотрит.

Ожидание кажется бесконечным. Каждая проходящая секунда дает мне слишком много времени на размышления, слишком много места для сомнений, которые могут закрасться в меня и разбить лагерь на задворках моего сознания.

Мне не следовало быть здесь.

Мысль кружит, как голодный волк, подтачивая мою решимость.

Я должен уйти и забыть, что бы это ни было. Уйти и вернуться к своей жизни простого человека, сводящего концы с концами. У меня все было хорошо, я переходил с работы на работу и не высовывался. Это получалось два года.

Дверь в один из кабинетов открывается с тихим щелчком, и оттуда выходит мужчина в дорогом костюме, пожимая руку кому-то, кого я не вижу. Он кивает секретарше, бросает взгляд на меня, затем выходит. Общение занимает, может быть, секунд тридцать, но этого достаточно, чтобы напомнить мне, что мне здесь не место.

— Мистер Оливер?

Я оборачиваюсь на свое имя. Секретарша указывает на открытую дверь с осторожной улыбкой, которая говорит, что ей станет легче дышать, когда я уйду.

— Мистер Митчелл сейчас примет вас.

Кабинет за дверью хуже, чем комната ожидания. Больше. Вычурнее. Внушительнее. В помещении доминирует огромный письменный стол, по бокам которого расположены окна от пола до потолка, из которых открывается вид на улицу.

Мужчина за столом указывает мне на стул. Кожа шипит подо мной, выпуская воздух, когда я сажусь. Я кладу руки на колени, отказываясь прикасаться к гладким деревянным подлокотникам. Я не хочу оставлять никаких следов своего присутствия в этом месте.

Интересно, сколько важных людей сидело именно на этом месте, принимая решения, которые определяют жизни других людей в этом городе, не сталкиваясь при этом с какими-либо последствиями.

Слева от стола на специальных полках стоят книги по юриспруденции. Они не выглядят декоративно, как те, что стоят в приемной. Это рабочие тетради с помятыми от использования корешками. Вид странно обнадеживающий. По крайней мере, кто-то в этом храме богатства действительно работает.

Сам Митчелл моложе, чем я ожидал. Возможно, лет сорока пяти, с аккуратно подстриженной бородкой и глазами, которые кажутся слишком добрыми для юриста. Он перебирает бумаги на своем столе, пока я борюсь с желанием встать и уйти. В том, как он улыбается мне, есть что-то такое, от чего мне становится еще более неловко, чем от очевидного страха секретарши.

С добротой мне всегда было сложнее справиться, чем с враждебностью. Ты знаешь, как к этому относиться. Враждебность не претендует на то, чтобы быть чем-то иным, чем она есть на самом деле.

На его столе стоит фотография в серебряной рамке, повернутая так, чтобы я мог ее видеть. Он с женщиной и двумя детьми, все они улыбаются. Все на снимке выглядят здоровыми, счастливыми и в безопасности.

— Спасибо, что пришли, мистер Оливер.

Мистер Оливер. Как будто я тот, кому самое место в таком офисе. Кто-то, у кого по рукам не ползут тюремные чернила, на банковском счете меньше двухсот долларов и дырявые ботинки.

— Вы сказали, что это из-за Харриса Эдвардса.

Имя моего старого учителя истории кажется мне неправильным во рту. Это навевает воспоминания, о которых я предпочел бы не думать.

Митчелл кивает и похлопывает по толстой папке из манильской бумаги, лежащей у него на столе.

— Мистер Эдвардс внес в свое завещание несколько совершенно конкретных положений, касающихся вас.

Мои пальцы сжимаются на коленях. Джинсы там изношены, почти поношены, и я с трудом подавляю желание подцепить выбившуюся прядь.

— Почему?

— Он очень ясно выразил свои желания. — Игнорируя мой вопрос, Митчелл открывает папку, и я мельком вижу почерк Эдвардса — все тот же закрученный почерк, который я помню по письмам и заметкам на полях эссе. У меня сжимается горло. — Он оставил вам дом на Сидар-стрит, а также значительную сумму денег, находящуюся в доверительном управлении.

Слова прыгают у меня в голове, как камешки в пустой банке, производя шум, но не складываясь ни во что, что действительно имело бы смысл. Я, должно быть, неправильно его расслышал.

— Он… что сделал?

— Дом нуждается в ремонте, но не подлежит ипотеке. Все расходы по передаче вам собственности были оплачены. — Он проверяет документы, лежащие перед ним. — Еще есть машина. «Хонда» новой модели. Ей меньше года, пробег совсем небольшой. Она в отличном состоянии. Полагаю, вы умеете водить? Если нет, то для этого тоже есть соответствующие условия.

— Я умею водить. — Ответ приходит автоматически. Это было первое, над чем я работал, когда вышел из тюрьмы и нашел свою первую работу.

Он кивает и что-то записывает на полях листа, который читает.

— Хорошо. Тогда отложенные на это деньги пойдут на содержание машины. — Он переворачивает страницу. — В дополнение к дому и машине вы будете получать пособие в размере десяти тысяч долларов ежемесячно. Это покроет ваши повседневные расходы на проживание, а также позволит профинансировать ремонт дома. Через шесть месяцев вам будет выделен дополнительный траст в размере двухсот пятидесяти тысяч долларов. Через двенадцать месяцев после этого, при условии, что вы будете следовать изложенным им требованиям, будет внесен второй депозит в размере еще двухсот пятидесяти тысяч.

— Нет. Что? — Слова вырываются достаточно резко, чтобы заставить Митчелла моргнуть. Мой пульс громко отдается в ушах, сердце колотится о ребра. — Это не так. … Он не может…

Цифры продолжают крутиться у меня в голове, отказываясь выстраиваться в нечто осмысленное. Дом. Машина. Больше денег, чем я когда-либо видел.

— Принести вам что-нибудь? Воды? Кофе? Подождите минутку. Я знаю, что сообщаю вам слишком много информации.

Голос Митчелла нежен, как будто он разговаривает с испуганным животным.

Может быть, я и есть такой. Какое-то дикое существо, которое забыло, как доверять или как принимать что-то хорошее, не ища ловушки.

Я качаю головой. Не думаю, что смог бы что-нибудь выпить, даже если бы захотел.

— Мне продолжать?

— Еще что-то? — Я едва могу выдавить из себя слова.

Легкая улыбка тронула уголок его рта.

— Ежемесячное пособие предназначено для того, чтобы вы могли сосредоточиться на выполнении условий, изложенных мистером Эдвардсом, чтобы вы могли получить полный целевой фонд.