— Того, кто пишет стихи и читает все, что попадается под руку. Кто… — Снова слезы. Снова сердитое фырканье. — Кто-то, кто смотрел на меня так, словно я была самым красивым существом, которое он когда-либо видел.

Мамина рука находит мою.

— Судебное заседание завтра утром.

— Завтра? Но это…

— Они быстро продвигают это дело. Мэр хочет сделать его примером для всех, кто думает, что им могут сойти с рук кражи и наркотики.

Сделать его примером?

— Мне нужно быть там. — Я вздергиваю подбородок, вызывая их на спор. — Вы можете отстранить меня после. Заберите мою машину, не дайте мне видеться с Кэссиди. Мне все равно. Я приму любое наказание, какое вы захотите. Но я собираюсь быть там. Он должен знать, что я не бросила его.

Они обмениваются взглядами, затем папа кивает.

— Мы все пойдем.

Я не сплю этой ночью.

На следующее утро здание суда переполнено. Весь город здесь, наблюдает, ждет и перешептывается, прикрыв рот руками. Эми сидит рядом с матерью, их одинаковые жемчужные ожерелья поблескивают, когда они наклоняются поближе, чтобы поговорить. Дэн Хартман и его семья стоят впереди, рука отца лежит у него на плече, как будто он гордится тем, что его сын является свидетелем правосудия.

Двери открываются, и мой желудок переворачивается.

Он выглядит неправильно. Бледный и худой, под глазами темные круги. Его руки скованы перед собой наручниками, и оранжевый комбинезон свисает с него. Почему-то он выглядит моложе своих восемнадцати лет.

Он не поднимает глаз и не проверяет обстановку, следуя за офицером, который ведет его через комнату. Его голова все время опущена.

Мои пальцы впиваются в бедра, пока обвинение рассказывает о его употреблении наркотиков.

Наркотики.

Неужели я была слепа все это время? Я пропустила знаки? Или я видела только то, что хотела видеть?

Голос прокурора разносится по залу суда, когда он рассказывает о том, как подавать примеры, посылать послания молодому поколению и что происходит с людьми, которые думают, что могут забрать то, что им не принадлежит. Он не упоминает, что Ронан бездомный или что он болен. Он не ссылается ни на что, что могло бы заставить его казаться чем-то иным, кроме угрозы для города.

Следующим выступает адвокат Ронана. Он рассказывает об обстоятельствах, в которых оказался Ронан, о его бездомности и о том, что он мальчик, который нуждался в помощи и не нашел ее. Но лицо судьи остается бесстрастным. Ясно, что он уже принял свое решение.

Пять лет.

Мамина рука находит мою, крепко сжимает. Комната кружится. Кровь шумит у меня в ушах, заглушая все, кроме этих двух слов.

Где-то позади меня кто-то шепчет:

— Хорошо. Так ему и надо.

Я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это. Вероятно, это Беверли Уолш, или мама Эми, или кто-то другой, кто предпочел бы запереть его, чем признать, что они подвели его.

Я вскакиваю на ноги.

— Ронан!

Он не реагирует на мой окрик, встает, когда ему говорят, не оборачиваясь, и выходит между охранниками.

Я добегаю до туалета за несколько секунд до того, как меня тошнит. Мои колени ударяются о плитку с такой силой, что остаются синяки, и я радуюсь боли, потому что она отвлекает меня от ощущения, что мое сердце словно вырывают из груди. Рыдания вырываются наружу уродливыми, надломленными звуками, которые наполняют комнату.

Дверь за моей спиной открывается, и появляется Кэссиди. Ее руки обвиваются вокруг меня, и я разбиваюсь вдребезги.

— Он не смотрел на меня. — Слова вырываются между всхлипываниями. — Он даже не… … Как он мог…

Она ничего не говорит, обнимая меня, пока я разваливаюсь на части, и мир рассыпается в прах вокруг меня.

— Я люблю его. Я любила его. Я любила его, а он даже не взглянул на меня.

Я не помню, как вышла из здания суда или как ехала домой. Я не помню ничего, кроме того, как он выглядел в этом комбинезоне, и каким он был одиноким, и как он вел себя так, словно меня не было рядом, в пределах досягаемости, готовой поддержать его.

В тот вечер я говорю своим родителям, что мне нужно кое-что сделать. Они, должно быть, видят что-то в моих глазах или слышат это в моем голосе, потому что они говорят мне не задерживаться и отпускают меня.

Я еду на фабрику.

Без него пространство кажется неправильным. Одеяла все еще там, сложенные так, как он их всегда оставлял. Он проявил к ним больше заботы, чем кто-либо когда-либо проявлял к нему. Все в точности так, как было, когда я видела его в последний раз.

Я пересекаю комнату, луч моего фонарика падает на битое стекло, и останавливаюсь рядом с тем местом, где он сидел, прислонившись к стене, с книгой на коленях. Присев, я нащупываю пальцами незакрепленный кирпич и вытаскиваю его. В щели за ним застрял пластиковый пакет.

У меня дрожат руки, когда я достаю его.

Внутри пластикового пакета маленькая коробочка, а внутри — его сокровища. Каждая записка, которую я когда-либо писала ему. Записная книжка, которую я купила ему на день рождения, исписана его красивым почерком — стихи, мысли, частички его души, которые он никогда никому больше не показывал. И экземпляр «Гроздьев гнева», который я ему дала.

Я опускаюсь на землю, прижимая его к груди, и даю волю слезам. Я плачу до тех пор, пока у меня не горят глаза и не начинает пульсировать в голове, затем аккуратно складываю все обратно в коробку и несу ее к своей машине.

Вернувшись домой, я сажусь за стол, держу коробку у локтя и пишу слова, которые, я знаю, никогда не отправлю. Я изливаю все, что не смогла сказать ему в зале суда. Все, что я хотела бы, чтобы он позволил мне сказать.

Но правда в том, что он ушел, и я не знаю, был ли он когда-нибудь на самом деле здесь с самого начала.

Слезы падают на бумагу, размазывая чернила, а за моими окнами сияют звезды, как будто они не знают, что моему миру только что пришел конец.

Последние слова, сказанные о нем, вертятся у меня в голове.

«У некоторых историй не бывает счастливого конца».

Я просто никогда не думала, что наша будет одной из них.

Воздух в зале суда пахнет старым деревом и бумагой. Это такая комната, где жизни сводятся к отчетам, а имена произносятся как обвинения.

Мои запястья скованы. Металл впивается в кожу, уже натертую больничными ремнями. Поскольку я был под арестом, они приковали меня наручниками к кровати на случай, если я попытаюсь сбежать. Тот факт, что кто-то смотрел на меня и думал, что существует хотя бы малейшая вероятность этого, заставил меня усомниться в их интеллекте, но я с ними не спорил.

Я умирал. Врачи подтвердили это. Если бы я промедлил еще немного, они бы не смогли меня спасти. Теперь я просто призрак тех обломков, еще не полностью исцеленный. На это уйдет больше недели. Боль от избиения Дэна и нанесенного им ущерба все еще не прошла. Отказ от обезболивающих для меня тоже невозможен. По коже бегут мурашки, мышцы постоянно подергиваются, а по животу волнами прокатывается тошнота.

Но когда я вхожу в зал суда, я никому не доставляю удовольствия видеть мой дискомфорт. Весь город собрался на шоу, и я чувствую, как их взгляды скользят по мне.

Я смотрю в пол и ни на кого не смотрю. Не тогда, когда говорит судья или садится адвокат защиты, которого мне назначил штат. И уж точно не люди, которые шепчутся, сложив ладони рупором, рассказывая о версии меня, которую они создали задолго до того, как я включил сигнализацию в магазине Фельдмана.

Но в основном… не на нее.

Я знал, что она будет здесь. Еще до того, как переступил порог.

Лили.

Ее имя моей кровью было последним, что я написал на белой плитке в магазине Фельдмана перед тем, как меня арестовали.

Мои ногти впиваются в ладони. Это должно помочь мне сосредоточиться, но все, что делает, это напоминает мне, какой я гребаный дурак.

Кто-то начинает зачитывать обвинения.