Она все видела. Все видели. В записке, вероятно, говорится, чтобы я перестал оставлять для нее записки.

Некоторые маяки построены из сломанных вещей. Это не делает их менее яркими или менее важными.

Под словами она нарисовала другой маяк. Этот отличается. Он построен из острых линий и зазубренных краев.

У меня перехватывает горло. Мне приходится прочитать это дважды, прежде чем слова обретают смысл, прежде чем они проникают сквозь статику унижения и гнева, все еще гудящую в моей голове.

Она не отстраняется.

Я тяжело сглатываю. Я не знаю, что делать с тем, что она пытается мне дать. Но она все равно делает это. Эта девушка с золотистыми волосами и теплыми карими глазами.

Я аккуратно складываю записку и добавляю к остальным в кармане. Теперь их четыре. Каждая — маленький бунт против мира.

Я не могу перестать дрожать.

Костяшки моих пальцев побелели там, где я сжимаю край кухонной стойки. Дрожь проникает глубже, чем в мышцы. Она в моих костях и в моей крови. Мне не следовало выходить. Я знаю, что лучше не ходить по такому маленькому городку, где на каждой улице обитает призрак и за каждым углом может скрываться единственный человек, которого я семь лет пытался забыть. Но дом надвигался на меня, стены давили все теснее с каждым вздохом, пока воздух не стал разреженным.

Мне нужно было что-то делать, кроме как стоять в комнатах, пропахших пылью, и задыхаться в тишине. Беспокойство забиралось мне под кожу до тех пор, пока у меня не осталось другого выбора, кроме как убраться восвояси.

Так что я пошел. И между вдохом и выдохом она была рядом.

Моя хватка усиливается, пока край столешницы не впивается в ладони. Боль помогает. Это то, на чем стоит сосредоточиться, помимо того, что моя грудь пытается прогнуться сама по себе, потому что я не могу стереть воспоминание о ее лице из своей памяти.

Лили.

Стояла на Мэйн-стрит, словно вышедшая из снов, которые раньше будили меня в 3 часа ночи в моей камере. Те, где я все еще чувствовал ее руки на своей коже, все еще ощущал вкус ее имени у себя на губах. Где я резко просыпался с сердцем, пытающимся прорваться сквозь ребра, сдавленным горлом и болью в груди от потери, которую переносить никогда не было легче.

В тот момент, когда она появилась в поле зрения, весь мой мир сузился до ее лица. Ее волосы короче, спадают чуть ниже плеч волнами, в которых отражаются уличные фонари. Мои пальцы сжимаются от мышечной памяти, вспоминая, как эти волосы обвивали их, шелковые и золотые, и мои на несколько украденных часов.

Но эти глаза. Господи. Эти гребаные глаза совсем не изменились. Она все еще смотрит на меня так, словно видит сквозь кожу и кости каждый шрам, который я пытался скрыть под татуировками.

— Ты вернулся.

Ее губы обхватили эти два слова, произнесенные тем же голосом, который раньше шептал мне на ухо в темноте. Она умоляла меня позволить ей помочь, впустить ее и перестать отталкивать. Семь лет расстояния должны были притупить воздействие и сделать его просто другим звуком.

К сожалению, это так не работает.

Я стоял, оцепенев, пока мой мозг услужливо припоминал все детали, которые я пытался забыть. Каждую записку, которую она клала в мой шкафчик, на мой стол, спрятанную между страницами библиотечных книг. Нарисованные ею маяки, ее почерк. Каждый раз, когда она пыталась проникнуть за стены, которые я возвел.

— Почему?

Вопрос ударил, как кулак под дых. Весь воздух покинул мои легкие. Горло сжалось. Уличный фонарь над головой замерцал, и на секунду я снова оказался на фабрике, ее руки на моем лице, ее голос произносил мое имя, как молитву, в то время как мой мир рушился.

Жизнь на улице дала мне время возвести стены. Слой за слоем, кирпичик за кирпичиком я возводил защитные сооружения, способные противостоять чему угодно. Пять лет тюрьмы научили меня, как укрепить их и сохранить силу.

Потребовалось тридцать секунд стояния перед Лили, чтобы каждый кирпич рассыпался в пыль.

Время изменило нас обоих, но ее трансформация более очевидна физически. Ей комфортно в своей шкуре, она уверена в себе. Уверенная в том, что ее место здесь, у нее есть корни и жизнь, которая имеет смысл.

Я все еще учусь существовать в помещениях, где на окнах нет решеток. После освобождения я, сам того не желая, вернулся к старым привычкам. Это был единственный известный мне способ жить на воле. Я брался за работу, где никто не задавал вопросов. В основном на стройках. Места, где мое прошлое не имело значения, пока я приходил вовремя и выполнял свою работу. Работа, где труд был достаточно тяжелым, чтобы измотать меня прошлыми мечтами и воспоминаниями о хлопающих дверях камеры.

Я провел два года, переезжая из одного города в другой, меняя места работы и номера в мотелях, которые выглядели одинаково. Я никогда не оставался достаточно долго, чтобы кто-то мог заглянуть дальше поверхности, и не проводил с кем-то достаточно времени, чтобы они смогли поближе рассмотреть, кто я такой.

То же самое безродное существование, которым я жил до тюрьмы. Только на этот раз у меня были деньги на комнаты в мотелях, на еду, добытую не из мусорных контейнеров или воровства, и на одежду, которая подходила по размеру.

А потом она снова стояла передо мной, и я тонул в воспоминаниях, которые не могу позволить себе пережить снова.

То, как она прижималась ко мне, теплая, живая и реальная в мире, где все остальное было холодным. Как от нее пахло ванилью и чем-то цветочным, названия чего я так и не узнал, смешанным с хлопком и мылом. Какой у нее был вкус, когда она целовала меня. Ее вес у меня на коленях, ее пальцы в моих волосах, ее дыхание на моей шее. Звуки, которые она издавала, когда я прикасался к ней. То, как подскакивал ее пульс под моими губами.

Каждая гребаная деталь, которую я пытался похоронить, нахлынула с такой силой, что могла сломать меня снова.

Итак, я ушел.

Точно так же, как я ушел от нее семь лет назад, когда предпочел молчание прощанию, потому что слова сделали бы это реальным и причинили бы ей боль больше, чем я уже причинил.

Уход — это единственное, в чем я когда-либо был хорош.

За окном опускается ночь, делая улицы темными и пустыми. Уличные фонари загораются один за другим, пока я стою на кухне дома, который кажется мне новой тюрьмой.

Здесь нет ни решеток, ни охраны. Меня не удерживает колючая проволока. Но все равно это тюрьма, построенная из воспоминаний, а не из стали. Тот, где ее голос эхом отражается от пустых стен, смешиваясь со всеми призраками, которых, как я думал, я оставил позади. Где в каждой комнате есть моя версия, от которой я не могу сбежать, и из каждого окна мне виден город, который никогда не хотел меня видеть.

По крайней мере, в настоящей тюрьме я знал правила. Я знал, что если не буду высовываться и отсижу свой срок, в конце концов они меня выпустят.

У этой тюрьмы нет даты освобождения.

Когда я наконец чувствую, что могу стоять, ни за что не держась, я отталкиваюсь от столешницы и заставляю себя двигаться. Мне нужно подумать о чем-то, кроме того, как прозвучал ее голос, произносящий мое имя. Мне нужно сосредоточиться на чем-то, что я могу контролировать.

Дом скрипит вокруг меня, когда я прохожу по комнатам, которые все еще кажутся нереальными. Все нуждается в ремонте. Проводка достаточно старая, чтобы убить кого-нибудь, если он коснется не того выключателя. Водопровод звучит так, словно готов лопнуть каждый раз, когда я открываю кран. Дом пытается вспомнить, что значит «прочный» после многих лет медленного разрушения.

Я запоминаю все это с той же точностью, с какой раньше записывал выходы, оружие и угрозы. За исключением того, что на этот раз я ищу проблемы, которые знаю, как исправить. Конкретные задачи с четкими решениями. Такая работа, при которой ваши руки заняты, а разум спокоен.