Его одеколон поражает меня первым — дорогой и агрессивный. Все в нем кричит о богатстве. Чистая одежда. Полный желудок. Дом, в который можно вернуться. Родители, которым не похуй.

— Ты что, глухой, что ли?

Я ерзаю, намереваясь обойти его, но он движется вместе со мной — хищник, играющий со своей добычей. Мои руки дрожат, и я засовываю их в карманы. Я не могу позволить ему увидеть слабость.

Он крупнее меня. Не выше, хотя, вероятно, думает, что выше. Рост не меньше шести футов двух дюймов, двести фунтов мускулов. У него огромные руки, костяшки пальцев в шрамах от футбольных тренировок. Он знает, как использовать свой рост, как превратить свое тело в стену. Но размер — это еще не все. Я рано усвоил этот урок.

Мужчины вдвое крупнее его думали, что смогут сломить меня.

Они были неправы.

— С тобой что-то не так?

Я не отвечаю. Участие означает видимость, а видимость означает опасность. Видимость означает, что кто-то задает вопросы, на которые я не могу ответить, о том, где я живу, кто заботится обо мне и почему я всегда один.

Молчание — мое любимое оружие. Разговор даст ему боеприпасы, реакция принесет ему удовлетворение.

Но Дэну не нравится, когда его игнорируют. Его рука толкает меня в плечо, достаточно сильно, чтобы проверить меня, но недостаточно, чтобы учитель вызвал его. Мое тело слегка покачивается, поглощая удар. Я позволяю ему рассеяться без сопротивления. Он хочет, чтобы я дал отпор. Это дало ему разрешение на эскалацию. Поэтому я остаюсь расслабленным и тихим, и мой взгляд сосредоточен на выходе.

Еще три шага, и я пройду мимо него.

— Чертова грязная киска.

Я останавливаюсь, поднимаю голову и встречаю его взгляд своим.

Это ошибка. Я понимаю это, как только делаю это. Но что-то внутри меня не склоняется и не дрогнет. Я не доставлю ему удовольствия видеть мой страх, хотя мое сердце колотится так сильно, что я ощущаю его вкус в горле.

Каждый инстинкт кричит мне бежать.

Что-то мелькает в выражении его лица. Возможно, раздражение или удивление, что я не отступаю. Такие люди, как я, должны сдаваться и знать свое место.

Мне следовало бы протолкаться сквозь собирающуюся толпу, но мои губы шевелятся раньше, чем ноги.

— Ты закончил?

Толпа сдвигается. Раздается шокированный смех, который быстро заглушается. Кто-то еще судорожно втягивает воздух. Температура в коридоре меняется на электрический ток предвкушения. Они хотят это увидеть. Они хотят увидеть, что произойдет, когда кто-то, наконец, нанесет ответный удар.

Я только что перешел от позерства к конфликту, и теперь ничего не вернуть.

Его ухмылка исчезает, становясь резче. Он снова толкает меня, на этот раз сильнее. Мое плечо пронзает боль. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и ощущаю вкус меди. Я отступаю на шаг, прежде чем взять себя в руки, сжимая пальцы в кулак.

Я выгибаю бровь.

— Это все, что ты можешь?

Тупой. Такой чертовски тупой.

Но я так устал от этого. Я устал от того, что мной помыкают, от того, что я становлюсь маленьким, и особенно я устал от таких людей, как Дэн, которые думают, что им принадлежит весь мир только потому, что им никогда не приходилось бороться за место в нем.

Это все, что нужно.

Выражение его лица становится жестче. Следующий толчок сильнее, его достаточно, чтобы я потерял равновесие. Моя сумка выскальзывает, и блокнот падает на пол. Страницы разлетаются — все мои заметки о выживании, мои карты безопасных мест. Все это выставлено на всеобщее обозрение. По толпе прокатывается смех.

Ванные на заправке. Расписание вывоза мусорных баков. Место для сна. Вся моя жизнь разбросана по грязному линолеуму на всеобщее обозрение.

Смех причиняет больше боли, чем любой удар, но вместо того, чтобы попытаться взять его в руки и спрятать, я выпрямляюсь во весь рост и поднимаю голову, выдерживая его взгляд. Мои руки трясутся так сильно, что мне приходится сжать их в кулаки. Мое зрение расплывается по краям.

Я не доставлю им удовольствия видеть мое отчаяние. Если они увидят мой позор, то увидят и мое неповиновение.

Появляется мистер Эдвардс, раздается громкий голос.

— Хартман. — В его тоне слышится предупреждение, но Дэн не обращает на это внимания.

Его ухмылка сохраняется, потому что он знает, что победил. Все уже увидели то, что им нужно было увидеть. Он смотрит на Эдвардса, затем снова на меня и вниз на бумаги, разбросанные у наших ног. Теперь он предан суду. Отступить — значит потерять лицо, а такие парни, как Дэн, с этим не справятся.

Он меняет равновесие, мышцы его руки напрягаются, и я готовлюсь к предстоящему удару.

Эдвардс встает между нами.

— Хватит. — Его голос не оставляет места для возражений. — В кабинет директора. Сейчас. Вы оба.

И он, и я. Как будто я несу равную ответственность, потому что самозащита делает меня тоже виноватым.

Я присаживаюсь на корточки и медленно собираю свои страницы. Мои руки не перестают дрожать. Однако толпа уже увидела достаточно и решила, какой это будет история.

Кто-то ногой подталкивает ко мне листы бумаги. Немного доброты посреди унижения. Я поднимаю глаза. Это девушка с моего урока истории. Та, что пишет заметки. Она не смотрит мне в глаза, но поднесла бумагу достаточно близко, чтобы я мог до нее дотянуться.

Уложив все в сумку, я поворачиваюсь и следую за Эдвардсом в кабинет директора. У меня подкашиваются ноги. Плечо пульсирует при каждом шаге. Прогулка длится бесконечно.

Эдвардс не говорит ни слова, просто идет рядом со мной.

Директор сначала обращается к Дэну, после короткого разговора он покидает ее кабинет, бросив свирепый взгляд в мою сторону. Я занимаю его место, плюхаясь на освободившееся им место. Стул все еще теплый от тепла его тела. Директриса поднимает взгляд от открытой папки на своем столе, и я вижу это по выражению ее лица. Она уже решила, что я за проблема.

Папка тонкая. Я здесь всего месяц. С другого конца стола я вижу красные флажки, выделенные желтым. Постоянный адрес не указан. Родители отсутствуют. Дядя работает в отъезде. Не участвует ни в каких клубах.

Все признаки ребенка, который не подходит.

— Мистер Эдвардс все видел. — Она откладывает ручку. — Дэниел был агрессором, а ты был вовлечен. В школе проводится политика абсолютной нетерпимости к дракам.

— Я не прикасался к нему. Но я не собираюсь позволять ему помыкать мной. — Я бы не заметил легкой перемены в выражении ее лица, если бы не следил за этим. — В этом-то и проблема, не так ли?

Ее пальцы сжимают ручку. Этого достаточно, чтобы сказать мне, что я прав.

Она вздыхает.

— Даже когда это начинает один человек, подобные ситуации быстро обостряются. Мы должны вмешаться, чтобы предотвратить возмездие.

Это завуалированное предупреждение. Дэн — член футбольной команды. Он получает пас. Я аутсайдер.

— Предотвращение возмездия. Вот как мы это называем?

Ее глаза сужаются от моего тона.

— Ронан. Я понимаю, что дома все сложно…

— Вы ни хрена не понимаете.

Слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить. Я должен заткнуться, принять любое наказание, которое она планирует, и уйти.

— Прошу прощения?

— Ничего. — Я встаю. — Мы закончили?

— Сядь. Это не просьба.

Я остаюсь стоять, каждый мускул в моем теле напряжен, готовый сорваться с места.

— Именно из-за такого отношения мы и затеяли этот разговор. Ты должен понимать, что, хотя Дэниел, возможно, и был инициатором конфронтации, твоя реакция… твое нежелание уйти… порождает модель поведения, которую мы не можем терпеть.

Шаблон. Один экземпляр не создает шаблон. Она имеет в виду, что Хартманы жертвуют школе много денег, и она не может рисковать их потерять.

— Понял. — Я вешаю сумку на плечо и направляюсь к двери.

— Мы еще не закончили…

Но я уже ушел.

Когда я прохожу мимо своего шкафчика, мое внимание привлекает вспышка белого. В щель засунута еще одна записка. Мои руки слегка дрожат, когда я разворачиваю ее.