Ее глаза особого оттенка карих, которые по-разному улавливают свет в зависимости от того, где она стоит. Здесь, в библиотеке, теплее, чем в ярком свете флуоресцентных ламп кафетерия. Она не отводит взгляд, когда я замечаю, что она замечает меня. Большинство людей так и делают. Они не могут смотреть в глаза кому-то вроде меня. Но она просто слегка наклоняет голову и одаривает меня полуулыбкой.
Это должно заставить меня нервничать и привести в действие все системы сигнализации, которые я встроил в себя. Вместо этого у меня сжимается в груди, что не имеет ничего общего с голодом.
Ее записка все еще у меня в кармане. Сначала я не знал, кто ее оставил, но она выдала себя тем, как посмотрела на меня. Ее взгляд не отрывался от моего кармана, и она улыбнулась, когда увидела меня в библиотеке. Я так часто складывал записку, что складки начали истончаться. Это тихое приглашение, на которое я не ответил, но не могу заставить себя выбросить его. Бумага кажется живой, постоянным напоминанием о том, что кто-то действительно обратил на меня внимание.
Остаток недели проходит без каких-либо заметок, и я говорю себе, что это не имеет значения. Я должен забыть об этом, о ней и обо всем, что не имеет прямого отношения к выживанию. Но когда появляется следующая записка, положенная мне на стол перед началом урока истории в понедельник утром, мои пальцы шевелятся прежде, чем я успеваю их остановить.
Я оглядываю почти пустой класс, мое сердце колотится о ребра. Никто не обращает на меня внимания, когда я осторожно разворачиваю ее. Бумага не из блокнота, она толще. Такая используется для художественных проектов. Ее почерк аккуратный, но не идеальный, как будто она тщательно разбирала каждую букву, но не могла достаточно быстро записывать свои мысли.
Книга, которую ты читал в библиотеке на прошлой неделе. «Консервный ряд». Интересный выбор. Большинству людей нравится очевидный Стейнбек. «Мыши и люди» или «Гроздья гнева». Но Кэннери Роу? Это другое. Это о людях, которые живут между трещинами, не так ли?
Большинство людей спросили бы, почему я каждый день провожу в библиотеке, или отпустили бы какой-нибудь остроумный комментарий о том, что я одиночка или у меня нет друзей. Но не она. Она видит книгу, а не тот факт, что я один. Ей интересно, что я читаю, а не почему читаю это один. Это такое маленькое различие, но оно кажется огромным.
Я перечитываю записку еще три раза перед началом урока, запоминая каждую петлю и изгиб ее почерка. То, как она подчеркивает интересное, но не очевидное. Небольшое пятно чернил от ручки возле вопросительного знака, как будто она колебалась, прежде чем добавить его.
Я должен игнорировать это. Я не должен позволять этому стать чем-то особенным. Я не могу позволить себе вложений… Но мои пальцы уже достают ручку, уже складывают слова, прежде чем я успеваю их остановить.
В некоторых рассказах понятно, что значит выживать. Я имею в виду не просто существование, а реальное выживание. Стейнбек понял это. Он знал разницу между жизнью и тем, чтобы оставаться в живых.
Я складываю ее в перерыве между занятиями и жду, пока в коридоре не наберется достаточно народу, чтобы я мог незаметно положить записку в ее шкафчик. Мои ладони потеют от прикосновения к бумаге. Это глупо. Это опасно. И все, что я говорю себе не делать.
Но я все равно это делаю.
Ее ответ приходит на следующий день, засунутый в щель между дверцей и стенкой моего шкафчика. На этот раз бумага другая, разлинованная, и она добавила небольшой набросок в углу. Маяк, стоящий на фоне темных волн, которые разбиваются о его основание.
Есть разница между выживанием и жизнью. Но его персонажи не просто выживали. Они нашли способы жить, несмотря ни на что. Они строили сообщества на пустом месте и находили радость в мелочах. Что ты знаешь об этом? В чем разница?
Эти слова обжигают. В них нет обвинения или жалости. Она задает вопрос так, как будто действительно хочет узнать, что я думаю по этому поводу.
Я смотрю на записку дольше, чем следовало бы, обводя пальцем маяк. Рисунок простой. Маяк не идеален. Его линии немного неровные, основание шире, чем должно быть, но он стоит, несмотря на разбивающиеся о него волны.
Во время занятий я пишу свой ответ.
Выживание — это не выбор. Это то, что происходит, когда мир не дает тебе ничего другого. Когда каждый момент посвящен тому, чтобы понять, что ты можешь позволить себе потерять. Сообщества — это роскошь. Радость — это отвлечение.
Отвлекающие факторы причиняют тебе боль.
Я почти не даю ей этого. Слова выдают больше, чем я хочу. Но она спросила, и что-то во мне не может отказать ей в правде.
Ее ответ ждет меня, когда я подхожу к своему шкафчику в конце дня. На этот раз маяк больше и детализирован.
Иногда выживание похоже на надежду. Даже когда все остальное выглядит как тьма. Персонажи «Консервного ряда» выжили не просто потому, что должны были. Они выжили, потому что нашли причины для этого. Они нашли людей, ради которых стоило выживать.
Я не знаю, что с этим делать. С ней. Мы играем в этот странный танец слов. Ее записи заставляют меня думать о вещах, которые я не могу позволить себе рассматривать. Она просит меня представить больше. Хотеть большего. Но, желая большего, ты в первую очередь становишься сломленным. Это дает тебе что-то, что можно потерять, а я построил все свое существование на том, чтобы у меня ничего не было, что кто-то мог бы у меня отнять.
Но ее слова остаются со мной.
Они нашли людей, ради которых стоило выживать.
Я кладу записку в карман к остальным. Теперь их три, все сложены вместе. Небольшой вес, который я осознаю на каждом занятии, каждый час дня.
Я все еще думаю о ее словах, когда все меняется. Волосы у меня на затылке встают дыбом, инстинкт самосохранения срабатывает раньше, чем я осознаю, что не так. В коридоре все по-другому. Шум немного стих, не настолько, чтобы большинство людей заметили, но достаточно, чтобы сработали все внутренние сигналы тревоги, которым я научился доверять. Тела смещаются, создавая пространство там, где его быть не должно. Глаза косятся в сторону, ожидая чего-то, что, как они знают, грядет.
Мои ребра болят после вчерашнего сна на бетоне. В животе пусто после вчерашнего украденного яблока. Свет над головой слишком яркий, отчего в голове пульсирует. Так что, конечно, именно сегодня Дэн Хартман решает нацелиться на меня.
Дэн Хартман из тех парней, которые чуют кровь в воде. Стереотипный спортсмен, капитан футбольной команды, популярный, шумный, симпатичный. И хулиган. Хотя в этом он умен.
Я наблюдал за его работой в течение последних нескольких недель. То, как он выбирает свои цели — всегда кого-то одного, кто не будет сопротивляться. Небрежная проверка плеча в коридоре. Книги упали со стола. Жестокий смех, замаскированный под шутку. Он точно знает, как далеко может зайти, прежде чем учитель заметит.
Я узнаю этот взгляд в его глазах. Потребность что-то доказать, сломав что-то еще. Я видел этот взгляд раньше. На разных лицах, но под ними всегда скрывается один и тот же голод.
Коридор превращается в минное поле. Шепотки рикошетом отражаются от шкафчиков. Взгляды обжигают мне кожу. Студенты ждут, когда что-то произойдет.
Мой мозг автоматически отслеживает маршруты выхода. Дверь классной комнаты слева. Ванная комната справа, заперта для уборки. Главный вход прямо передо мной, через толпу, которая не двигается. Мои мышцы напрягаются, готовясь к движению, которое я еще не решил совершить. Кровь стучит в ушах, заглушая все, кроме звука моего собственного дыхания.
— Эй, переведенный.
У меня сводит позвоночник. Я направляюсь к главному входу, не обращая на него внимания. Этого недостаточно. Он встает у меня на пути, весь такой развязный и самодовольно ухмыляющийся. Толпа расступается перед ним, как будто он гребаный Моисей, а они — красное море.
