— Я знаю. — Ее голос слегка срывается. — Я знаю, школа важна для тебя. Но прямо сейчас ты должен позволить мне позаботиться об этом. Хорошо? Ты можешь это сделать?

Я не отвечаю. Я не могу. Долгое время стоит тишина. Я не уверен, здесь ли она еще или ушла, или, может быть, это просто лихорадочный сон. Но затем до моих ушей доносится шорох. Движение. И что-то горячее касается моих губ. Запах пробивается сквозь туман в моей голове. Куриный бульон?

— Вот. Только глоток. Пожалуйста, Ронан.

— Нет. — Но у меня пересохло в горле, оно горит при каждом вдохе, и мне так холодно, что ломит кости.

— Это всего лишь бульон. Он поможет. — Ее голос терпеливый, вкрадчивый. — Маленькими глотками. Вот и все. Я с тобой.

Чашка снова касается моих губ. От одного ее тепла что-то в моей груди расслабляется. Я делаю глоток, едва ли больше, чем глоток. Жидкость обжигает при попадании внутрь, но это хороший ожог. Отличается от лихорадки. Успокаивает ощущение битого стекла в горле и разливает тепло по груди.

Ее рука поддерживает мою шею сзади, когда мои собственные силы иссякают, удерживая мою голову наклоненной ровно настолько, чтобы пить, не давясь. Этот жест такой нежный, что у меня щиплет в глазах.

— Это хорошо. У тебя хорошо получается. — Она помогает мне сделать еще глоток. Потом еще. — Еще чуть-чуть.

— Мама обычно… — Слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. — Когда я болел. Она готовила чай с медом. Прежде чем…

Не надо. Не рассказывай ей ничего. Не впускай ее.

Но воспоминание уже появилось, его невозможно игнорировать. Мамина рука на моем лбу, проверяет, нет ли температуры. Ее голос напевает что-то тихое, пока она ждет, пока нагреется вода. Когда она еще была мамой, до того, как таблетки превратили ее в кого-то другого.

Что-то мягкое и теплое накрывает меня. Одеяло. Настоящее одеяло, толстое и тяжелое, не похожее на поношенную вещь, которой я сейчас пользуюсь. Его вес придавливает меня так, что я должен испытывать клаустрофобию, но этого не происходит. Оно теплое. Такое теплое.

Она набрасывает его мне на плечи, затем спускает по бокам.

«Мы одни против всего мира, детка», — мамин голос звучит эхом из прошлых лет. До таблеток. До Рика. До иголок. Когда она все еще укрывала меня одеялом по ночам и имела в виду именно это.

— Тебе нужно лекарство. — Голос девушки возвращает меня назад.

— Никаких таблеток. — Мой взгляд фокусируется на ее ладони, и маленькие белые таблетки там заставляют мой желудок перевернуться. — Я видел, что они сделали… заставили ее забыть… — Эти слова переходят в очередной приступ кашля.

— Это всего лишь тайленол. — Ее голос такой нежный, что причиняет боль. — От лихорадки. Больше ничего, я обещаю.

Я хочу драться. Я хочу заставить ее уйти, оттолкнуть ее, прежде чем это будет стоить мне чего-то еще, чего я не могу себе позволить. Но по краям все темнеет, и я так устал.

Так устал от холода.

Так устал от борьбы.

— Почему ты здесь?

Она на мгновение замолкает. Когда она заговаривает, ее голос звучит хрипло.

— Потому что тебя не было в школе. Потому что я … Я беспокоилась о тебе.

— Никто не беспокоится. — Лихорадка разрушает стены, которые я построил, и делает правду слишком легкой для того, чтобы ею делиться. — Никто ничего не видит. И никому нет дела. Просто нужно … Мне нужно…

— Я вижу тебя.

Три слова. Вот и все. Но они бьют сильно.

Я пытаюсь взглянуть на нее, но мое зрение расплывается по краям, появляются темные пятна. Ее лицо то появляется, то расплывается. По ее щекам текут слезы.

Когда она начала плакать?

— Ронан? — Теперь ее голос звучит издалека, как будто она зовет с другого конца длинного туннеля. — Пожалуйста, не засыпай. Сначала тебе нужно принять это. Пожалуйста.

Я хочу ответить. Я хочу ей что-то сказать … что, я не знаю.

Спасибо, может быть. Или уходи. Или никому не говори.

Но темнота затягивает меня, прежде чем я успеваю произнести слова. Последнее, что я чувствую, — ее рука в моей. Она маленькая, теплая и устойчивая, удерживающая меня на якоре, в то время как все остальное ускользает.

Последнее, что я слышу, — это ее голос, срывающийся на моем имени.

— Ронан. Останься со мной. Пожалуйста, останься со мной.

Сознание ускользает. Я пытаюсь удержаться — за ее голос, за ее руку, за тепло одеяла, — но это бесполезно.

Голос Рика доносится эхом откуда-то издалека.

— Никто не спасет тебя, малыш.

Может, он и прав.

Последняя мысль, которая у меня возникает перед тем, как все потемнеет, — это то, что я пропустил тест.

Магазин оборудования Уилсона открывается в восемь. Я прихожу туда в восемь ноль пять с блокнотом в руке. Замена трансформатора является первоочередной задачей на сегодняшний день, пока дом не сгорел дотла.

Колокольчик над дверью возвещает о моем прибытии. В магазине пусто, если не считать того, что кто-то расставляет товары на полках в дальнем конце, поэтому я направляюсь прямиком к отделу электротоваров.

— Все гадал, когда же я тебя увижу.

Дэн Хартман выходит из-за прилавка с электроинструментами в красной жилетке из магазина. Семь лет не были к нему добры. Мышцы, оставшиеся после его футбольных дней, обмякли вокруг живота, а на носу образовались лопнувшие капилляры — свидетельство того, что он выпил слишком много пива. Но эта усмешка точно такая же.

Он не выглядит удивленным, увидев меня, но новости в этом городе распространяются быстро, так что это не неожиданно.

— Слышал, ты переехал в дом на Сидар-стрит. — Его взгляд скользит по татуировкам на моих руках. — Я так и думал, что в какой-то момент ты появишься за припасами.

Я игнорирую его и поворачиваюсь, чтобы проверить датчики проводов. Трансформатор нуждается в полной замене, что означает полную замену проводов на первом этаже.

— Должно быть, мило. — Он придвигается ближе. Это намеренно, проверяя мою реакцию. — Сейчас я могу позволить себе такое соседство. Настоящий шаг вперед по сравнению с тем местом, где ты привык спать.

Моя челюсть сжимается. Он пытается вызвать реакцию, напоминая мне о том, кем я был раньше. Но времена изменились, и я тоже.

— Мне нужна панель выключателя. — Я поворачиваюсь к нему лицом и жду, пока мое преимущество в росте зафиксируется.

Он не отступает, но что-то мелькает в его глазах. Осознание, может быть, или признание того, что тощий, изголодавшийся подросток, которого он раньше запихивал в шкафчики, — это не тот, кто стоит перед ним сейчас. Его пальцы дергаются на бедре. Он делал это в детстве… прямо перед тем, как нанести удар.

— Семь лет прошло с тех пор, как они вытащили тебя отсюда. — Он пытается, чтобы это прозвучало небрежно, и терпит неудачу. — Тюрьма так сильно изменила тебя?

— Ты действительно хочешь это выяснить?

Краска заливает его лицо. Его пальцы сжимаются в кулаки, и на секунду мне кажется, что он действительно может что-то предпринять. Я почти надеюсь, что он это сделает. Воздух между нами потрескивает от незаконченных дел.

— В городе ходят слухи. — Он повышает голос. — О том, как ты приобрел этот дом и откуда взялись деньги.

Я хватаю еще проволоки, добавляя ее в корзину. Пусть он болтает, что хочет. Он может сколько угодно пытаться влезть мне в душу своими городскими сплетнями и старыми воспоминаниями.

— Забавно, не правда ли? — Он следует за мной по проходу, так близко, что я чувствую его запах. — Ты теперь живешь там, наверху. После того, что произошло в магазине Фельдмана.

Я поворачиваюсь достаточно быстро, чтобы он наткнулся спиной на витрину. Гремят банки с краской.

— После того, как что произошло?

— Ворвался в магазин, попался полиции и затем показали в новостях. — Он вызывающе вздергивает подбородок, пытаясь доказать самому себе, что он меня не боится. Но его взгляд продолжает скользить по моим рукам и татуировкам, которые отмечают каждый год, когда меня здесь не было. — Теперь ты вернулся, швыряешься деньгами, как…