Мои пальцы сжимают ключи от машины, прежде чем я успеваю передумать.

Поездка до Фельдмана занимает пятнадцать минут. Костяшки моих пальцев на руле все время белеют. Каждый красный сигнал светофора сменяется зеленым целую вечность. Каждый поворот приближает меня к конфронтации, к которой я не уверен, что когда-нибудь буду готов. Дважды я почти оборачиваюсь. Дважды я заставляю себя продолжать идти.

Какого черта я делаю?

Мое сердце колотится о ребра. По спине струится пот. Через лобовое стекло я вижу витрину от пола до потолка — та же выцветшая вывеска, те же холодильники для напитков вдоль стен, те же лампы дневного света, окрашивающие все в болезненно-желтый цвет. Парковка пуста, за исключением еще одной машины.

Я заставляю себя выйти из машины, пока не успел передумать.

Путь до двери кажется долгим. Ручка холодная под моей ладонью, когда я открываю дверь. Звенит колокольчик, и этот звук заставляет меня вздрогнуть.

Когда я вхожу, он стоит за прилавком и читает газету. Этот образ останавливает меня на полпути. Он такой знакомый, что причиняет боль.

Сколько раз я стоял на этом самом месте, отсчитывая монеты дрожащими руками, опустив голову, пытаясь быть невидимым?

Он поднимает взгляд, на его лице медленно проступает узнавание. Я молчу. Я не смог бы сказать, даже если бы захотел. У меня перехватило горло. Он аккуратно складывает газету и откладывает ее в сторону. В его движениях нет страха, но и гнева тоже.

Я прочищаю горло.

— Решил, что нам стоит поговорить.

— О той ночи? — В его тоне есть что-то, чего я не могу понять. — Или о том, что было потом?

— Обо всем… может быть? — Мои пальцы сжимаются в кулаки по бокам, пока я борюсь с желанием отступить и уйти. — Если, конечно, у вас есть время.

— Ты по-прежнему предпочитаешь черный кофе?

Вопрос застает меня врасплох. Он это помнит?

— Вы не обязаны…

— Только что приготовил свежий горшочек. — Он обходит стойку. — Можешь устроиться поудобнее, пока мы разговариваем.

Я остаюсь на месте, сбитый с толку его небрежным тоном.

— Вы не…

— Не что? — Одна бровь приподнимается. — Напуган? Зол? — Он наполняет две чашки, между нами поднимается пар. — Садись, Ронан. Терри придет заступать на смену через двадцать минут. У нас есть время.

Мои ноги немного подкашиваются, когда я подхожу к одному из столиков у окна. Он ставит чашку передо мной, затем садится на стул напротив.

— Может быть, ты ожидал другого приема? — В его голосе нет жара. — Потому что у меня было много времени, чтобы подумать о той ночи и о том, что следовало сделать по-другому.

— Вы не сделали ничего плохого. Я тот, кто…

— Ты плохо спал. Умирал с голоду. — Он медленно отхлебывает кофе. — Не думай, что я не заметил. Не думай, что другие тоже не заметили. Мы просто… не знали, как помочь, я думаю. Или, может быть, мы убедили себя, что это не то, что мы думаем.

Кофе обжигает, когда остывает. Есть на чем сосредоточиться, а не на чувстве вины, гложущем меня изнутри.

— Вы все равно не смогли бы помочь. Я бы не приняла это. — Мне приходится выдавливать слова.

Он вздыхает.

— Нет. Наверное, нет. У тебя был такой взгляд. Тот, который говорит, что принимать помощь опаснее, чем голодать.

Он не ошибается. Помощь всегда оказывалась на определенных условиях. Это означало быть кому-то обязанным и давать ему власть над тобой.

Кроме Лили.

Я отбрасываю эту мысль так же быстро, как она формируется.

— Хотя сейчас ты выглядишь лучше. Я имею в виду, чем той ночью. Но, думаю, со временем так и происходит.

— Так и есть.

— Знаешь, что мне больше всего запомнилось в ту ночь? — Его взгляд не отрывается от моего. Он не ждет моего ответа. — Каким ты был чертовски тихим. Ты не сбежал. Ты просто сидел там, ожидая копов.

Он ставит свою кружку на стол.

— Не следовало тебе выносить такой приговор. — Его голос тих. — Пять лет за первое преступление… особенно за то, когда ничего не было украдено и никто не пострадал… — Он качает головой. — Я не хотел выдвигать обвинения. Я сказал им об этом. Тебе нужна была помощь, а не тюремная камера. Но они продолжили собственное расследование и превратили тебя в пример, объясняющий, почему наркотики — это плохо.

— В некотором смысле, это было лучшее, что случилось со мной. — Я делаю еще глоток кофе и позволяю себе поделиться истиной, которую узнала. — Я был вымыт. У меня была крыша над головой, кровать для сна. Меня кормили три раза в день… и мне было тепло. Это больше, чем у меня было раньше.

— Тебе следовало прийти ко мне, а не вламываться. Если бы ты попросил о помощи, дело никогда бы не зашло так далеко.

— Это была не ваша проблема, которую нужно было решать.

— Нет, но владельцы магазинов, знаешь ли, кое-что замечают. — Он делает еще один глоток кофе, затем ставит чашку. — Трудно не заметить, когда кто-то разваливается на части прямо у тебя на глазах. И мы все наблюдали, как это происходило. Я видел, как ты худел, как тебя все сильнее трясло. Я видел, как ты угасал. И я позволил этому случиться потому что продолжал говорить себе, что у тебя должен быть член семьи, который помог бы тебе.

— Мне хорошо удавалось скрывать, насколько все было плохо.

— Не так хорошо, как ты думаешь. — Легкая улыбка приподнимает уголки его губ. — Та девушка, которая иногда приходила с тобой. Лили Глэдвин. Она тоже это видела.

Лили все видела. Вот почему мне пришлось оттолкнуть ее. Чтобы она еще больше не втянулась в мое падение.

Я смотрю на свой кофе. Поверхность темная, ничего не отражающая. Я не знаю, что сказать.

— Почему вы такой… — Я машу рукой, не в силах подобрать нужные слова.

— Понимающий? — Его губы приподнимаются. — Потому что я видел достаточно детей, проходивших здесь. Некоторым это удается. Некоторым нет. Те, кому это удается, обычно учатся перестать наказывать себя за то, что они сделали то, что должны были сделать, чтобы выжить. Знаешь, в чем твоя проблема прямо сейчас? — Фельдман слегка наклоняется вперед. — Ты все тот же ребенок, который слишком напуган, чтобы попросить о помощи. Внутри ты убежден, что не заслуживаешь второго шанса. — Он протягивает руку и похлопывает меня по руке. — Сынок, послушай меня. Ты не можешь изменить того, что произошло. Но ты можешь выбрать, кем ты хочешь быть сейчас.

Колокольчик над дверью звенит прежде, чем я успеваю ответить. Чему я рад, потому что понятия не имею, что сказать.

— А вот и Терри. Как раз вовремя. — Фельдман встает, забирая наши пустые чашки.

Я поднимаюсь на ноги, чувствуя себя увереннее, чем когда пришла.

— Мне действительно жаль. — Слов кажется недостаточно, слишком мало для того, что я пытаюсь передать. — О той ночи.

— Я знаю. — Он направляется к стойке, затем останавливается. — Но дай мне одно обещание. В следующий раз, когда проголодаешься, войди через парадную дверь. Это работает лучше, чем разбивать окна.

Раздается смех, удивляющий меня.

— Да. Я это понял.

Когда я выхожу на улицу, солнце скрыто дождевыми облаками. Воздух холодный и влажный, но мне почему-то кажется, что все вокруг посвежело. Слова Фельдмана преследуют меня до машины, смешиваясь с воспоминаниями о Лили.

Я не могу изменить того, что я сделал с ней тогда, или слов, которые бросил ей прошлой ночью. И я все еще не думаю, что смогу подпустить ее достаточно близко, чтобы она снова что-то значила. Но, может быть, я смогу перестать быть оружием, которое выковали годы забвения и бездомности. Я могу перестать пытаться доказать, что я именно такой, каким все в этом городе ожидают меня видеть, и вместо этого понять, кем я хочу быть.

Зеркало не лжет.

Мои пальцы касаются отметин, которые он оставил на моем горле. Темные синяки, расцветающие фиолетовым и синим, с желтыми краями. Каждый из них болит от моего прикосновения, свидетельствуя о том, что везде побывал его рот. Самый большой находится у основания моего горла, на нем видны следы зубов, если присмотреться повнимательнее. Я прижимаюсь к нему, наблюдая, как морщится мое отражение, нуждаясь в боли, которая вернула бы меня в реальность.