— Я останусь с ней.

Швы причиняли боль. Их было пять, они стягивали мою разбитую губу. Я сосредотачиваюсь на дыхании, не двигаюсь и не думаю о окровавленных руках Ронана.

Когда все готово, врач выписывает мне рецепт на обезболивающее и антибиотики.

— Регулярно прикладывать лед. Отдыхать. И серьезно, если что-нибудь изменится, если вы чувствуете себя хуже, идите прямо в приемный покой.

Вернувшись в машину, Кэссиди поворачивается ко мне.

— С тобой все в порядке?

Я открываю рот, затем закрываю его.

— Такое чувство, что мой мозг застрял.

Она издает разочарованный звук, затем тянется к консоли за салфеткой. Она протягивает ее. Я смотрю на нее.

— У тебя на подбородке немного крови.

Я беру салфетку и промокаю лицо.

— Лили, ты меня пугаешь.

Я моргаю, глядя на нее. Голова у меня кружится. Я знаю, что должна сказать что-нибудь, чтобы ей стало лучше, но ничего не могу придумать. Она вздыхает.

— Давай отвезем тебя домой.

Она заводит машину. Я закрываю глаза и остаюсь в таком положении до конца поездки.

— Пойдем, проведем тебя внутрь.

Мне требуется слишком много времени, чтобы осознать, что мы на моей улице. Я прижимаю пальцы ко лбу.

— Я не знаю, что теперь должно произойти.

Кэссиди расстегивает свой ремень безопасности, отстегивает мой, затем открывает свою дверь.

— Шаг за шагом, хорошо?

Она обходит машину и открывает мою дверцу, прежде чем я успеваю пошевелиться. Ее рука сжимает мое запястье, твердо, но нежно.

— Шаг за шагом, — повторяет она.

Я выхожу. Кэссиди держит меня за руку и ведет внутрь здания, к лифту, на мой этаж. Как только мы оказываемся в моей квартире, она ведет меня к дивану.

— Садись. Мне нужно позвонить твоей маме и сообщить ей, что случилось.

— Нет.

— Лили, она должна знать, прежде чем до нее дойдут городские сплетни.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. У тебя сотрясение мозга и пять швов на губе. — Она вздыхает. — И твоя мама заслуживает знать, что ее дочь пострадала.

— Завтра. Я не хочу, чтобы она суетилась сегодня.

Секунду она пристально смотрит на меня, затем кивает.

— Хорошо. Теперь сиди здесь и не двигайся. Я принесу тебе немного льда и обезболивающее.

Из-за бинтов на моих руках работа по дому невозможна. Я все равно пытаюсь, таская коробки в подвал. После того, как третья коробка выскальзывает у меня из рук, я сдаюсь. Я все равно не могу сосредоточиться. Мой разум продолжает прокручивать это утро в бесконечном цикле, каждое повторение ярче предыдущего.

Я кладу руки на кухонную стойку, уставившись в никуда. Бинты уже испачканы грязью из коробок и засохшей кровью, которая просочилась сквозь них. Мои пальцы пульсируют. Но это ничто по сравнению с тугим комом в моем животе и тем, как сжимается мое горло каждый раз, когда я думаю о ее лице, крови и о том, как я потерял контроль.

Звук автомобильного двигателя прерывает мои мысли, за ним следует хлопанье двери. Мое тело замирает, каждый мускул напрягается. Шаги приближаются к крыльцу, и звук эхом отдается во мне, как обратный отсчет. Я знаю этот звук. Я слышал его раньше.

Когда раздается стук, он звучит резко и официально.

Движение привлекает мое внимание через окно, когда я подхожу к входной двери. Том выходит из своего дома и останавливается на крыльце. Его предыдущие слова гремят у меня в голове.

Что бы ни случилось дальше, мы с этим справимся.

Он это имел в виду?

Когда я открываю дверь, у меня пересыхает во рту, язык прилип к небу. Там стоят двое полицейских с ничего не выражающими лицами, когда они представляются. Мое тело уже знает, что будет дальше. Наручники, зачитывание прав, поездка в центр города. Такое уже было раньше. Мои плечи автоматически расправляются, моя поза слегка расширяется. Руки двигаются так, что мои запястья оказываются за спиной. Тюремные рефлексы, которые никогда не проходят.

— Мистер Оливер. Мы здесь по поводу инцидента возле магазина «Уилсона» этим утром. Не возражаете, если мы войдем?

Я отступаю, позволяя им пройти мимо меня в коридор. Том появляется позади них прежде, чем закрывается дверь, и следует за ними. Я веду их через дом на кухню. Один достает блокнот и открывает его. Я сохраняю дистанцию, тело повернуто к ближайшему выходу.

— Мы поговорили с большинством людей, которые там были, — говорит офицер постарше. — Но мы хотели бы услышать вашу версию событий.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, обдумывая, что сказать. Я должен быть осторожен, одно неверное слово может отправить меня обратно в тюрьму.

— Рассказывать особо нечего. Дэн Хартман болтал без умолку, а потом нанес удар.

— На вас?

— Таково было намерение. Лили встала на пути.

Офицер медленно кивает, делая пометки.

— Многочисленные свидетели подтвердили это. Им было совершенно ясно, что вы защищали мисс Глэдвин.

Мои глаза сужаются. Этого не может быть. Люди не принимают мою сторону. И никогда не принимали.

— Что?

— У нас есть показания шести разных людей. — Он заглядывает в свои записи. — Все они утверждают, что Хартман инициировал столкновение и нанес первый удар, и что вы защищали и себя, и мисс Глэдвин от его нападения.

Я смотрю на него, все еще ожидая, когда он наденет наручники. Но он просто наблюдает за мной с нейтральным выражением лица.

— Ваш ответ, — говорит другой офицер, — хотя и несколько чрезмерный, по сообщениям, был направлен в защиту мисс Глэдвин после того, как ее ударили, и, по словам других, это было сделано намеренно, чтобы спровоцировать вашу физическую реакцию.

Его напарник переминается с ноги на ногу.

— Свидетели сказали, что вы пытались уйти до того, как это переросло в рукоприкладство.

Его слова не имеют смысла. Люди видели, что произошло, и сказали правду? Они не исказили ее, чтобы соответствовать тому, что ожидали увидеть?

— Нам понадобится официальное заявление. — Старший офицер достает еще бумаги. — И могут возникнуть дополнительные вопросы, в зависимости от того, будут ли предъявлены обвинения.

— Обвинения. — Это слово наполнено всем страхом, который я пытаюсь скрыть.

Вот и все. Здесь они говорят мне, что я возвращаюсь в тюрьму. Там они объясняют, что из-за моего послужного списка у нас нулевая терпимость к насилию. Одной драки достаточно. Мой разум уже подсчитывает. Минимум три года. Может быть, пять.

— Против Хартмана. — Его брови слегка приподнимаются. — За мисс Глэдвин. За нападение.

Подождите… Что? Они говорят не обо мне? Они говорят о предъявлении обвинения Дэну.

— А как насчет вас? Вы тоже хотели выдвинуть обвинения?

На мгновение я теряю дар речи. Я не могу думать из-за помех в голове. Они предлагают мне выдвинуть обвинения? Мне? Бывшему заключенному, который считается опасным? Тот, кого все считают угрозой?

— Нет.

Он кивает, ничуть не удивленный.

— Нам все равно нужно ваше официальное заявление о том, что произошло.

Я рассказываю им то, что им нужно знать, придерживаясь фактов.

Это начал Дэн. Лили ударили. Я ответил.

Когда я заканчиваю говорить, Том прочищает горло и делает шаг вперед.

— Я также могу подтвердить, что после этого он направился прямо сюда. Он провел у меня час, потом вернулся домой. С тех пор он здесь.

Офицер делает пометки, затем закрывает свою книгу.

— Этого должно хватить. Мы свяжемся с вами, если нам понадобится что-нибудь еще.

Я провожаю их до двери, все еще ожидая, что они передумают, но они просто кивают мне на прощание и возвращаются к своей машине.

Том остается на крыльце, наблюдая, как они отъезжают. Когда исчезают задние фары, он поворачивается и смотрит на меня.

— Я же говорил тебе, что ты не будешь разбираться с этим в одиночку.

Я не знаю, что на это сказать. На все из этого. Люди вступались за меня. Том стоял у меня на кухне и следил за моими движениями, как будто это было нормально.