Раздаются приближающиеся шаги. Раздается слабый щелчок. Дверь распахивается.

И вот он здесь.

Ронан.

Она стоит на крыльце, как будто ее вырвали прямо из воспоминаний. Воспоминаний, о ночах, которые я проводил, уставившись в стены, проигрывая в памяти то, как она смотрела на меня раньше, и просыпаясь, задыхаясь от ее имени.

В течение пяти вдохов никто из нас не двигается.

— Что ты здесь делаешь? — Мой голос звучит тихо и уверенно. Ничто в этом не выдает того, как мое сердце колотится о ребра.

Ее пальцы сжимаются в кулаки.

— Мне нужны ответы.

Я прислоняюсь плечом к дверному косяку, изображая расслабление, в то время как внутри все туго свернуто.

— По поводу чего? — Я уже знаю ответ на этот вопрос. Я могу прочесть это по напряжению, пробегающему по ее телу, и по тому, как она приготовилась к удару.

— Зачем ты вернулся сюда?

— А это имеет значение?

Она делает шаг ближе. Свет на крыльце падает на ее лицо, и у меня перехватывает дыхание. Годы изменили ее очевидным образом. В ее подбородке появилась новая твердость. Она ведет себя немного по-другому. Но глаза у нее те же. Они по-прежнему видят слишком много. Они все еще заставляют меня отвести взгляд.

— Да! — Она делает еще один шаг вперед. Теперь она достаточно близко, и я чувствую запах ее духов. Что-то легкое и свежее. — Да, это важно!

— Почему? Потому что ты терпеть не можешь незнания? Потому что это съедает тебя заживо так же, как и остальных в городе? Тебе интересно, что вернуло неудачника Грейстоуна к жизни?

Между нами воцаряется тишина, нарушаемая только шумом ветра.

— Ты другой. — У нее мягкий голос.

У меня руки чешутся дотянуться до нее. Вместо этого я засовываю их в карманы.

— Чего ты хочешь, Лили?

— Правду!

— Какую правду? Ту, что о том, как я облажался и получил именно то, что заслужил? Думаю, ты уже знаешь эту историю.

— Прекрати. — Она придвигается еще ближе, и все во мне кричит о том, чтобы отступить и увеличить расстояние между нами, пока я не забыл, почему мне нужно сохранять дистанцию. — Ты не можешь стоять там и вести себя как…

— Как каким меня все считали? — Я приподнимаю бровь.

— Боже, ты все еще такой… — Она проводит рукой по волосам, качая головой. Это движение привлекает мой взгляд к изгибу ее шеи, и голод охватывает меня физически. — Ты отталкиваешь людей, как только они подходят слишком близко. Ты сделал это тогда, и ты делаешь это сейчас.

— Тогда, возможно, людям стоит понять намек и держаться подальше.

— Почему? — Она наклоняет голову и изучает меня глазами, которые годами преследовали меня в снах. — Потому что ты не заслуживаешь дружбы? Или потому, что это проще, чем подпустить кого-то достаточно близко, чтобы ему было не все равно?

— Ты все еще пытаешься спасти меня, Лили? — Слова звучат насмешливо, но пространство между нами напряжено. Мой пульс грохочет в ушах. Мне нужно взять ситуацию под контроль. — Так вот в чем дело? Тебе все еще нужно доказать, что ты можешь починить все сломанные вещи?

Краска заливает ее щеки.

— Это нечестно.

— Нет? Тогда почему? — Я постукиваю пальцами по губам, скользя по ней взглядом. — Тебе интересно, что пять лет взаперти сделали со мной? Хочешь знать, извлек ли я какие-нибудь уроки?

— Ты не заслуживал…

— Ты понятия не имеешь, что я заслужил.

Она вздрагивает от резкости в моем голосе, но стоит на своем.

— Я знаю тебя. Лучше, чем кто-либо другой. Я видела сквозь каждую стену, которую ты построил, каждую сказанную тобой ложь и каждый раз, когда ты пытался убедить себя, что тебя не стоит спасать.

Правда обжигает, но я не могу позволить ей увидеть это. Я не могу позволить ей пробиться сквозь броню, на создание которой я потратил годы.

— Ты увидела то, что хотела видеть. — Мой тон пренебрежительный. — Проект. Благотворительный фонд. Сломленный ребенок, спящий в заброшенных зданиях, которого ты могла бы спасти, чтобы доказать, что ты лучше всех в этом гребаном городе.

— Это неправда. Я видела тебя. Я увидела мальчика, который писал на полях книги, и смотрел на меня, как… — Она снова качает головой, поджимая губы.

Это движение приводит мой взгляд к ее губам, и потребность прикоснуться к ней настолько сильна, что я почти протягиваю руку. Вместо этого я смеюсь — резкий, ломкий звук, мои губы кривятся.

— Иди домой, Лили. — Я начинаю отворачиваться.

— Ты даже не смотришь на меня, — шепчет она. — Прямо как в зале суда.

Ее слова проникают мне под кожу.

— Не надо.

— Не надо что? Рассказывать о том, как ты закрылся, или спросить, почему ты отстранился от меня?

— Ты, блядь, понятия не имеешь, о чем говоришь.

— Вот почему я спрашиваю! Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой, но то, как ты вел себя, не имело смысла.

— Ты знала только то, что я хотел, чтобы ты знала. Ты была слепа, как и все остальные, к правде.

— Все было не так. Перестань пытаться превратить это во что-то уродливое. Я помню записки, которые ты оставлял для меня.

— Неужели ты не понимаешь? Я написал то, что ты хотела услышать. — Я тщательно подбираю каждое слово. — Я сыграл свою роль. Травмированный ребенок учится доверять. Потерянная душа, нашедшая свой путь. Должно быть, это заставило тебя почувствовать себя чертовски особенной, думая, что ты единственная, кто может спасти меня.

— Прекрати это!

— Почему? Правда в том, что я был голоден и замерзал, а ты предложила еду и тепло.

— Это еще не все. Я любила тебя, а ты любил меня. Ты можешь лгать обо всем остальном, но не лги об этом.

— У нас не было ничего. — Ложь сгорает на выходе. — Я был напуганным ребенком, притворяющимся, что ему не все равно, потому что это было лучше, чем быть одному. А ты… — Я пожимаю плечами. — Ты была легкой добычей.

— Заткнись! — Она движется слишком быстро, чтобы я мог увернуться, и ее пальцы впиваются в ворот моей рубашки. — Ты не имеешь права этого делать. Ты не можешь притворяться, что то, что у нас было, было ненастоящим.

Прежде чем я успеваю остановить себя, мои руки опускаются на ее талию. Я разворачиваю нас обоих, пока она не упирается спиной в стену рядом с дверью. Она задыхается, ее руки сжимают мою рубашку.

— Это то, чего ты хочешь, Лили? — Мой голос грубый, смесь гнева и отчаяния. — Ты хочешь доказать, что все еще влияешь на меня? Ты все еще пытаешься спасти меня?

— Я хочу правду. — Ее дыхание обдает мое лицо, и все во мне болит от желания сократить расстояние между нами. Попробовать ее на вкус и игнорировать все причины, по которым я не могу позволить этому случиться.

— Правду? — Я наклоняюсь ближе, позволяя ей почувствовать твердость моей груди, силу, которую помогла создать тюрьма. — Правда проста. Я больше не тот мальчик, и ты все еще не можешь исправить то, что сломано внутри меня. Правда, Лили, в том, что тебе нужно забыть все свои фантазии обо мне, потому что парень, которого ты знала, умер в ту секунду, когда на его запястьях защелкнулись наручники.

Она издает звук, как будто я причинил ей физическую боль, но ее руки не ослабляют хватку.

— Я тебе не верю.

— Это правда? — Я прижимаюсь ближе, используя свое тело, чтобы прижать ее к стене. — Посмотри на меня, Лили. Ты видишь здесь свой драгоценный проект? Тот, которому ты писала все эти милые записки?

— Прекрати. — Слезы наполняют ее глаза, но она не отводит взгляд. Она никогда, черт возьми, не могла.

— Почему? — Я протягиваю руку и хватаю ее за запястья, освобождая ее руку от моей рубашки, и зажимаю их у нее над головой. — Потому что это причиняет боль или потому что ты не хочешь признавать, что повелась на ложь? Ты никогда не любила меня, Лили. Тебе нравилось, что ты чувствовала, помогая мне. Бедный, сломленный Ронан, сгорающий от лихорадки на той фабрике. — Я позволяю себе ухмыльнуться. — Держу пари, ты чувствовала себя героем в тот день, не так ли? Нашла меня и накормила, как бездомную собаку, которую ты могла бы приручить.