Комната кажется меньше, чем я помню, или, может быть, я просто теперь лучше все осознаю. Разбитые окна. Холод. Пространство между нами.

— На парковке. — Мой голос звучит ровно, удивляя меня своей твердостью. — Ты сказал, что умираешь. Скажи мне, что ты имел в виду.

Его голова поворачивается ко мне. С полминуты он просто смотрит на меня, и я вижу, что он решает, отвечать или нет. Его глаза темные. В них есть дикость, которую я узнал по той прошлой ночи. Это взгляд животного, загнанного в угол, которому некуда бежать.

Он облизывает губы языком. Когда он наконец заговаривает, его голос звучит грубо.

— Это больше не важно.

Конечно, это важно! Зачем он вообще это сказал?

— Семь лет, Ронан. — Мой голос повышается, несмотря на мои усилия контролировать его. — Семь лет непонимания, почему ты стал таким жестоким. И теперь ты говоришь мне, что умирал?

Все признаки, которые я, должно быть, пропустила. Если бы я присмотрелась внимательнее, я бы увидела это… не так ли? Может быть, я не должна была это видеть. Может быть, в этом и был смысл.

— Тебе не стоит этого знать, Лили. — Его голос становится еще тише, почти мольбой. — Некоторые истории лучше похоронить и забыть. Развернись. Уходи. Притворись, что никогда меня не встречала.

— Это не твой выбор. — Я прохожу глубже в комнату. — Больше нет. Если я тебе когда-нибудь была небезразлична, ты мне скажешь. Что произошло на самом деле, Ронан?

Даже если правда разрушит все, что, как я думала, я знала о нас. Мне нужно знать.

— Нет. — Слово прозвучало отрывисто, окончательно. — Мы этого делать не будем.

Все во мне говорит мне уйти, убраться подальше, пока она не сняла защиту, на создание которой я потратил большую часть своей жизни.

— Ронан.

— Чего ты хочешь от меня, Лили? — Я поднимаюсь на ноги и отворачиваюсь, мне нужно избежать того, как она на меня смотрит. — Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что все в порядке? Как сложилась моя жизнь, когда я вышел? Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что тюрьма все исправила?

— Я хочу, чтобы ты сказал мне правду.

Смех, который вырывается наружу, нестройный и резкий.

— Правду? Когда, черт возьми, правда хоть что-нибудь исправляла?

— Когда есть ложь?

Она метает слова, как стрелы, и каждое попадает в цель. Я смотрю в окно, куда угодно, только не на нее.

— Иди домой, Лили. — Я говорю так, словно все контролирую.

— Нет. — Одно слово. Острое, как лезвие. — Ты не сможешь снова меня прогнать. Не в этот раз.

— Как ты думаешь, что знание изменит? — Я поворачиваюсь к ней лицом и выпускаю гнев, бурлящий во мне, потому что это легче, чем все остальное, бурлящее внутри. — Ты действительно думаешь, что от понимания станет лучше? Чтобы было меньше больно? Или чтобы хоть что-то из этого было в порядке вещей?

— Думаю, я заслуживаю знать настоящую причину, по которой ты меня оттолкнул. — Ее голос дрогнул, прежде чем она взяла себя в руки. — Почему ты заставил меня думать, что все это ненастоящее, и почему ты даже не взглянул на меня в зале суда.

— Потому что от одного взгляда на тебя я бы, блядь, умер! — Мой крик эхом отражается от стен.

Между нами воцаряется тишина. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Я зажмуриваюсь, но уже слишком поздно брать свои слова обратно.

— Что случилось? — Звук ее шагов предупреждает меня о ее приближении. — Тогда, перед моим отъездом, кое-что изменилось. Ты был другим последнюю неделю занятий в школе перед рождественскими каникулами. Пожалуйста, Ронан. Расскажи мне, что произошло.

— Не надо. — Но слишком поздно, потому что стены уже рушатся.

— Расскажи мне.

Мои глаза распахиваются.

— Ты хочешь знать? Ты действительно хочешь знать, Лили? — Ярость нарастает. — Ладно. Когда я закончу, не говори, что я, блядь, не давал тебе шанса уйти. — Я выдерживаю ее взгляд, заставляя себя не отводить глаза. — Ты помнишь тот день, когда я должен был встретиться с тобой в библиотеке? Я остался в конце прохода и сказал тебе, что у меня есть дела. Ты помнишь это? Причина, по которой я не остался, заключается в том, что Дэн Хартман и его товарищи по команде поймали меня до того, как я туда добрался. Они затащили меня в раздевалку, а потом вшестером удерживали на месте, пока Дэн доказывал, как сильно этот город ненавидит, когда в их школе учатся такие отбросы, как я.

Я вижу, как ее грудь замирает на вдохе.

Я поклялся, что никогда не позволю ей узнать об этом.

— Они точно знали, куда бить. — Я прижимаю руку к боку, где были самые серьезные повреждения. — Футболисты довольно хорошо понимают механику тела. Ребра. Почки. Печень. Дэн знал, как пользоваться кулаками. Он бил меня, пока я не почувствовал, как что-то хрустнуло. Они сломали мне ребра и проткнули что-то внутри. — Мой голос понижается, когда я вспоминаю. — Это было плохо. Так плохо, что я нуждался в медицинской помощи.

— Почему ты не…

— Что? Позвал на помощь? — Мой голос холодный, острее лезвия ножа. — Ты думаешь, я должен был пойти в отделение неотложной помощи и объяснить, как звездный квотербек их школы решил избить меня? Позволить им начать задавать вопросы о том, кто я такой? Откуда я взялся? Кому они должны позвонить?

В ее глазах появляется понимание. За ним следует ужас.

— Ты хочешь больше правды, или этого достаточно? — Я не жду ее ответа. — Все, что касается меня, было подделано. Каждый листок бумаги. Каждый документ. Все мое гребаное существование здесь было построено на лжи. Единственное, что было настоящим, — это мое имя.

Она делает шаг назад, прижимая руку к горлу.

— Что?

— Мои школьные записи, контактная информация. Все это. — Кажется, я не могу унять дрожь в руках, поэтому сжимаю пальцы в кулаки. — Один визит в больницу, и они бы узнали. Один телефонный звонок, и весь карточный домик, который я построил, развалился бы.

— Но … как ты…

— Откуда я узнал, как подделывать документы? — Снова раздается смех. — Точно так же я научился подделывать рецепты, когда не мог дышать от боли. Точно так же я научилась делать все, наблюдая, как парень моей матери уничтожал ее кусочек за кусочком, пока не осталось ничего, кроме нужды.

Я смотрю, как эти слова падают на землю, и вижу, как на ее лице в тот момент появляется понимание. Ее рука все еще прижата к горлу, пальцы прижаты там, как будто ей не хватает воздуха.

— Твоя мама…

— Была наркоманкой, да. — Правда ожигает. — А Рик? Ну, он убедился, что она такой и останется. Он держал ее зависимой и напуганной. Убедился, что она по-прежнему предпочитает таблетки еде, квартплате и мне.

Я обхватываю себя руками.

— Я научился рано. — Кажется, что каждое слово вырывается из меня. — Как подделывать рецепты. Как придерживать ее волосы, когда ее рвало. Как очистить кровь, когда Рик решил, что она не уделяет ему достаточно внимания. Как воровать в аптеках, когда ей нужно больше, чем разрешено рецептами.

Ее рука перемещается от горла ко рту, но я не могу перестать говорить. Я больше не могу держать это в себе.

— Я сбежал, когда мне было четырнадцать, после того, как Рик сломал ей руку и у нее случился передоз. Она снова предпочла его мне …. — Мой смех прерывается. — Но я взял с собой навыки, которым научился. Я подделывал документы, создавал новые истории и убедился, что я невидим. Я остался в школе и пытался учиться, чтобы однажды сбежать от всего. Когда люди присматривались слишком пристально, я двигался дальше и начинал снова. Пока Дэн и его ребята не напомнили мне, что происходит с такими людьми, как я, которые пытаются найти свое место там, где им не место.

Я прижимаю руку к боку, где был самый сильный перелом, фантомная боль снова пронзает меня. — Ты не выживешь при таких внутренних повреждениях без посторонней помощи. С каждым вдохом мне казалось, что я тону, как будто в моих легких было стекло. Я чувствовала, как что-то разрывается внутри, кровоточит там, где не должно. Я знал … Я знал, что у меня ничего не получится.