Она уже достает свой телефон, вероятно, чтобы написать Рейчел или Клэр о новом проекте. В школе такого размера новые ученики всегда становятся предметом сплетен. Свежая кровь означает свежие истории, и каждый хочет первым заявить, что заметил что-то интересное.

— Ты видела, как он просто исчез, когда прозвенел звонок? Проигнорировал оклик Эдвардса по имени и просто убрался оттуда ко всем чертям.

— Потому что ты всегда остаешься поболтать с учителем после урока, — указываю я, собирая свои книги.

Но я тоже это заметила. То, как он встал со своего места, с сумкой через плечо, и направился к двери, не обращая внимания на то, что с ним разговаривает учитель. Первый вышел, ушел еще до того, как большинство из нас встало.

— Это другое дело. — Она перебрасывает волосы через плечо. — Я заслужила свое право быть грубой. Я здесь с детского сада.

Я смеюсь, но мое внимание возвращается к пустому столу у окна. В этом есть что-то необычное. Что-то, что не вписывается в обычную схему переводов и их попыток слиться с толпой. Большинство новых учеников слишком стараются, всем улыбаются, задают слишком много вопросов, отчаянно пытаются найти свое место. Этот мальчик — полная противоположность. Похоже, он активно работает над тем, чтобы оставаться невидимым.

В следующий раз я вижу его на английском. В той же позе — в дальнем углу, у выхода. Тот же напряженный взгляд на свой блокнот. Фактически, тот же блокнот. Может быть, это был перевод в последнюю минуту, и у него еще не было возможности купить больше… или, может быть, он не может себе этого позволить.

От этой мысли мне становится не по себе.

Когда миссис Престон начинает урок, объявляя, что мы начинаем «Гроздья гнева», вся его поза меняется. Его спина слегка выпрямляется, меняется манера держать карандаш. Его пальцы расправляются над блокнотом. И всего на мгновение выражение его лица раскрывается, показывая интерес, может быть, даже голод, прежде чем стены снова встают на место.

Интересно.

Что-то подсказывает мне, что этот мальчик уже читал произведения Стейнбека. Возможно, не один раз. Выражение его лица говорило не об открытии чего-то нового, а о возвращении к чему-то знакомому.

В течение следующей недели я ловлю себя на том, что наблюдаю за ним. Не очевидно. Я не Эми, которая думает, что утонченность — это то, что случается с другими людьми. Но я кое-что замечаю. То, как он всегда один, перемещается между классами, как призрак, занимая пустые углы и ряды у выхода. Как он прячется в справочном отделе библиотеки во время обеда. В коридорах люди обтекают его, как будто его здесь вообще нет.

Он всегда приходит на историю и английский пораньше, читая учебники заранее, прежде чем кто-либо еще придет. Он переворачивает страницы осторожно, как будто книги могут сломаться, если он не будет осторожен. Иногда у него появляются темные круги под глазами и легкая дрожь в руках, когда он думает, что никто не смотрит в его сторону.

И он носит одни и те же три футболки по очереди. В четверг надета черная футболка с прорехой возле подола, которой не было в понедельник. К пятнице у него футболка с потертым воротником. Мелкие детали, которые большинство людей не заметили бы, но я замечаю. Я всегда замечаю.

— Земля вызывает Лили. — Кэссиди машет рукой у меня перед лицом. Мы в библиотеке во время занятий, предположительно работаем над домашним заданием по математике. — Ты опять пялишься.

— Я не пялюсь. — Я возвращаю свое внимание к учебнику на столе. — Я думаю.

— По поводу чего?

— О том, как математика медленно убивает мою душу.

— Лгунья. — Она постукивает карандашом по моему блокноту. — Ты решаешь одну и ту же задачу уже десять минут.

— Это сложная задача.

Она фыркает, затем откидывается на спинку стула, изучая меня.

— На прошлой неделе ты делала алгебру во сне. Что происходит на самом деле?

Я колеблюсь, затем киваю в сторону темного угла, где он сидит.

— Просто интересуюсь новым парнем.

Ей даже не нужно смотреть, чтобы понять, о ком я говорю.

— Ронан.

— Ага.

— А что насчет него?

— Разве это не кажется странным? То, что он только что появился и ни с кем не разговаривает?

Кэссиди пожимает плечами, вертя карандаш в пальцах.

— Может, он застенчивый. Или не любит людей. Некоторые люди этого не делают, ты же знаешь.

— Дело не только в этом.

— Откуда ты знаешь?

— Я просто… кое-что замечаю.

— Да, конечно. — Она усмехается. — Например, то, что ты заметила Майка раньше меня и сказала, что я должна пригласить его на свидание.

— Ты каждый день строила ему глазки в кафетерии. Я должна была что-то сказать, прежде чем меня вырвет от отвращения к происходящему.

— Глазки? — Она кидает в меня скомканным листком бумаги. — Я не строила глазки.

— У тебя просто глазки гуляли из стороны в сторону.

Теперь мы обе пытаемся не рассмеяться, и миссис Карсон бросает на нас предупреждающий взгляд из-за стола рассылки. Кэссиди делает преувеличенно невинное лицо, затем наклоняется ближе, понижая голос до шепота.

— Ладно, но серьезно. Что такого в этом парне, что тебя так заинтересовало?

Я обдумываю вопрос.

— Я думаю, он одинок. Как будто, действительно одинок. Не просто новичок, который еще не завел друзей в одиночестве.

Она поворачивается, чтобы посмотреть на темноволосого мальчика, склонившего голову над книгой в самом темном углу библиотеки. Он сидит спиной к стене и может видеть любого приближающегося.

Но я не могу перестать следить за ним. Его эссе всегда заканчиваются отличными оценками. Я вижу, как миссис Престон возвращает их, с красной отметкой «А» вверху, но он никогда не поднимает руку на уроке. Он никогда не вызывается добровольно и не участвует в работе дальше тех кратких, блестящих моментов, когда учитель задает ему прямой вопрос.

Но почему? Что заставляет кого-то так решительно стремиться исчезнуть?

Он пробыл в нашей школе две недели, прежде чем я написала первую заметку. В этом нет ничего драматичного. Просто предлагаю информацию, которая может его заинтересовать.

В справочном отделе библиотеки есть лучшая копия Стейнбека. Та, что с его оригинальными заметками.

Я кладу записку на его стол перед началом урока истории, затем притворяюсь, что поглощена своей книгой, когда он входит. Краем глаза я наблюдаю, как он находит ее, наблюдаю, как его пальцы разворачивают бумагу с нежностью, не сочетающейся с его грубой внешностью. Я наблюдаю, как он перечитывает ее один, затем второй раз, слегка нахмурив лоб. Затем он аккуратно складывает листок и засовывает в карман.

Он не оглядывается по сторонам и не пытается выяснить, кто это прислал, но на следующий день я замечаю его в разделе библиотеки, он водит пальцами по маргиналиям Стейнбека. Он читает медленно, иногда делая паузу, чтобы записать что-то в свой блокнот. Выражение его лица здесь другое — мягче, более открытое. И что-то в нем заставляет меня улыбнуться.

Есть прелесть в том, чтобы наблюдать, как кто-то соединяется с тем, что он любит. То, как его плечи слегка расслабляются, а дыхание, кажется, выравнивается. На эти несколько минут любой груз, который он несет, кажется легче.

— Ты опять это делаешь, — говорит Кэссиди за обедом.

— Что?

— То, когда ты находишь кого-то, кого нужно спасать.

— Я не пытаюсь никого спасать. — Я сосредотачиваюсь на своем сэндвиче, чтобы не встречаться с ней взглядом. — Это была просто записка о книге.

— Угу. — Она крадет у меня яблоко. — Просто книга… правильно.

— Так и было! В библиотеке действительно есть копия получше. Я просто хотела помочь.

— Ты всегда помогаешь. — В ее голосе нет осуждения, только привязанность. Она толкается своим плечом о мое.

— Это твоя сверхспособность. Или твой фатальный недостаток. Я еще не решила, какой именно.

— Может быть и то, и другое.

— Определенно и то, и другое. — Теперь она крадет одну из моих картошек фри. — Какой план насчет него? Ты собираешься на самом деле поговорить с ним в какой-то момент?