Расстояние между нами меньше двух миль. На самом деле мелочь. Десять минут езды или двадцать минут ходьбы.

С таким же успехом это мог бы быть океан.

Там ли он сейчас? Я пытаюсь представить его в одном из тех больших домов. Лежит ли он без сна, вспоминая, какой была моя рука в его руке? Ночи на фабрике, когда были только мы? Или он забыл?

Может быть, он вообще не думает обо мне, и я просто девушка из его прошлого.

Татуировки удивили меня. Не то чтобы я могла разглядеть большую их часть. Я продолжаю возвращаться к ним, прокручивая в голове тот момент, когда я впервые увидела чернила, обволакивающие его шею и исчезающие под воротником. Тот Ронан, которого я знала, едва позволял людям смотреть на себя, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к нему. Он носил одежду с длинными рукавами, соблюдал дистанцию и двигался по миру так, словно старался не оставлять следов своего существования.

Но этот Ронан открыто носит свои метки. Черные чернила изогнули его шею, еще больше их было на руках, исчезающих под закатанными рукавами.

Интересно, что они означают. Это тюремные татуировки? Отметки об отбытом сроке? Или он получил их позже, после освобождения?

Пять лет тюрьмы меняют людей. Я знаю это. Я читала статьи и смотрела документальные фильмы. Но знать это интеллектуально и видеть это… Видеть его… это разные вещи. Парня, которого я любила, больше не существует, если он вообще когда-либо существовал. Возможно, он был просто историей, которую я рассказывала сама себе. Версией истории, в которую мне нужно было верить.

А этот человек? Я его совсем не знаю.

Через двадцать пять минут после звонка мамы я слышу, как поворачивается ключ в замке. У Кэссиди есть свой ключ, еще со времен колледжа. У меня тоже есть ключ от ее квартиры. Дверь открывается, и появляется она, все еще в пижаме. Ее волосы собраны на макушке в неряшливый пучок, и она без макияжа.

Она останавливается в дверях моей спальни, смотрит на мои опухшие глаза и заплаканные щеки, затем опускает взгляд на пустую коробку и ее содержимое.

Выражение ее лица меняется — беспокойство, понимание и вспышка гнева, направленная не на меня. Она ничего не говорит, отворачивается и направляется на кухню.

Звук ее приготовления кофе наполняет мою квартиру. Шуршание зерен, шипение разогревающейся кофеварки. Звуки, которые утешают и говорят мне, что я не одинока.

Через несколько минут она возвращается с двумя кружками. В мою она добавила сливки, без сахара, именно такие, как я люблю.

— Итак. — Она устраивается рядом со мной на кровати, осторожно, чтобы не сесть на записки. Ее плечо прижимается к моему. — Что случилось?

Я обхватываю кружку руками, позволяя теплу проникнуть в мои ладони.

— Я столкнулась с ним на Мэйн-стрит.

— И? — Ее голос нежный, терпеливый. Она будет ждать столько, сколько мне потребуется, чтобы подобрать слова.

— Он другой. — Я делаю глоток, позволяя кофе размолоться. — Больше, чем я помню. Шире. Татуировки повсюду, которые я могла видеть. — Я шмыгаю носом. — Но у него те же глаза.

Она берет «Гроздья гнева», осторожно обращаясь с ними. Ее пальцы касаются потертого корешка, но она не открывает ее.

— Вы разговаривали?

— Едва ли. — Я делаю еще глоток кофе. — Я сказала «ты вернулся», потому что, очевидно, это все, что смог придумать мой мозг. Он произнес мое имя. Я спросила, где он остановился.

— Он тебе сказал?

— Сидар-стрит.

Она вскидывает голову, брови взлетают к линии роста волос.

— Сидар-стрит? Там, где в домах есть гаражи на три машины?

— Именно.

Она откладывает книгу.

— Лили. Как он себе это позволяет? Эти дома… — Она замолкает, чтобы подсчитать в уме. Я наблюдаю, как меняется выражение ее лица, пока она обдумывает это. — Даже аренда одного из них обойдется в тысячи долларов в месяц.

— Без понятия. — Мой голос срывается на последнем слове. — Во всем этом нет никакого смысла, Кэсс. Он появляется из ниоткуда, живет в самой красивой части города. Он выглядит так, словно регулярно питается.

Последняя фраза застревает у меня в горле. Тот Ронан, которого я знала, был сплошными острыми углами и голодом.

— Этому должно быть объяснение. Может быть, он нашел хорошую работу? Накопил?

— После пяти лет тюрьмы? — Я качаю головой. — Там не очень хорошо платят за работу. И даже если бы он нашел работу после выхода и сэкономил каждый цент, этого было бы недостаточно. Эти дома стоят минимум полмиллиона.

— Может быть, у него есть семейные деньги, о которых мы не знали?

— Да, он был богат… Вот почему спал на заброшенной фабрике, воровал еду и месяцами носил одни и те же три рубашки. — Мой голос повышается. — Люди не переходят с этого места на Сидар-стрит.

Она на мгновение замолкает.

— Может быть, кто-то помогает ему?

— Кто? У него никого не было. В этом-то и заключалась проблема. Он был один в этом городе, и все делали вид, что его не существует.

— Может быть, он выиграл в лотерею? — Ее попытка пошутить терпит неудачу.

— В последний раз я видела его в том зале суда. Он сидел там в этом оранжевом комбинезоне, со скованными руками, и даже не смотрел на меня.

Воспоминание настолько яркое, что с таким же успехом могло бы происходить прямо сейчас. Свет делает все слишком ярким и резким. Запах промышленного чистящего средства и старого дерева. Рука моей мамы, теплая и заземляющая.

— Семь лет. Семь лет, а он так и не позвонил. Ни разу. Он не написал письма и не отправил сообщение. И теперь он просто… здесь. Идет по Мейн-стрит, как ни в чем не бывало. Как будто мы были никем.

Кэссиди подносит кружку к губам, и я вижу, как в ее голове крутятся колесики.

— Хочешь, я поищу информацию? Рейчел сейчас работает в здании суда. Она может что-то знать. Записи о собственности общедоступны, верно? Или, может быть, Сара из офиса Митчелла знает, что происходит.

Предложение заманчивое. Так заманчиво, что у меня руки чешутся схватить телефон и написать Рейчел самому, но я качаю головой.

— Нет.

— Лили…

— Я не хочу быть таким человеком. — Мой голос тверд. — Я не хочу быть кем-то, кто преследует своего бывшего, кто копается в его жизни, когда он явно не хочет моего присутствия в ней. И я определенно не хочу, чтобы у Рейчел были неприятности из-за того, что она поделилась информацией, которой не должна делиться.

Кэссиди на мгновение замолкает, изучая мое лицо.

— Ты же знаешь, это не было бы преследованием его. Ты пытаешься понять.

— А в чем разница?

— Намерение. — Она берет мою руку и сжимает ее. — Одно исходит из места контроля. Другое исходит от боли. Тебе позволено страдать, Лили. Нормально не быть в порядке. Нормально быть шокированной. Никто не думал, что он когда-нибудь вернется сюда. Тебе позволено хотеть ответов.

— Я не хочу быть тем, кто не может отпустить прошлое. — Смехотворное заявление, когда я сижу здесь, окруженная записями и его книгой, и всеми доказательствами того, насколько основательно я не смогла отпустить.

Кэссиди не настаивает на этом. Она просто кивает.

— Хорошо. Не копайся. Мы просто… посидим здесь. — Она на мгновение замолкает, глядя на пар, поднимающийся от ее кофе. Когда она снова заговаривает, ее голос звучит мягче. — Знаешь, что мне больше всего запомнилось в нем?

— Что?

— То, как он смотрел на тебя. — Она снова поворачивается ко мне лицом. — Он уделял тебе все свое внимание, в то время как всех остальных игнорировал. Но тебя? Когда ты входила в комнату, казалось, что все остальные исчезали.

Комок в моем горле становится больше. Я помню это чувство. Интенсивность его внимания.

— В библиотеке, когда ты приходила и садилась с ним, он всегда освобождал для тебя место. Сдвигал свои книги и предоставлял тебе ту сторону стола, что поближе к радиатору…

— Кэсс… — Мой голос срывается.

— Я говорю это не для того, чтобы причинить тебе боль. Я просто говорю, что, возможно, ты не единственная, кто носит в себе осколки прошлого.