Мама звонила уже четыре раза, и сообщения Кэссиди сменились с озабоченных на обеспокоенные. В последнем она пригрозила приехать, если я не отвечу. Мне должно быть не все равно. Мне нужно сменить позу. Я должна делать что угодно, только не сидеть здесь, утопая в воспоминаниях.
Солнце меркнет. Янтарь превращается в темно-золотой, затем в синевато-фиолетовый цвет приближающейся ночи. Обычно я люблю это время суток. Наступает тишина перед наступлением ночи, когда все становится мягким и тихим. Но сегодня ночью тишина, кажется, вот-вот задушит меня.
Коробка все еще стоит открытой рядом со мной, ее содержимое разбросано по ковру. Я перечитала все еще раз. Маленькие записки, которыми мы обменивались в школе, его заметки на полях тетради и письмо, которое я нашла засунутым в нее. То, которое он так и не отправил мне.
Я разглаживаю страницу еще раз, мои губы шевелятся с каждым словом.
Некоторые люди рождаются, зная, что они принадлежат этому миру. Другие проводят всю свою жизнь, пытаясь заслужить место в нем. И некоторые из нас… некоторые из нас слишком рано понимают, что, как бы мы ни боролись, мир никогда не освободит нам места. Поэтому мы крадем места, где можем. В книгах. В чужих кроватях. В моментах, которым не суждено было длиться. И мы говорим себе, что этого достаточно, хотя знаем, что это не так.
А потом появляешься ты.
Там капля чернил — пятно, как будто он колебался, прежде чем написать следующую часть. Мои пальцы обводят отметку, ощущая небольшое углубление там, где его ручка нажимала слишком сильно.
Ты с твоими нелепыми словами и твоим смехом, который всегда застает меня врасплох. Ты, которая никогда не спрашивает о вещах, которые я не могу сказать, но каким-то образом все равно их слышу. Ты, что вошла в мою жизнь, как самый яркий свет, и заставила меня захотеть поверить в вещи, которые я знаю лучше, чем доверять.
Если бы для тебя когда-нибудь существовало слово, это было бы что-то неприкосновенное. Что-то, что ускользает сквозь пальцы, но оставляет после себя тепло.
Я с самого начала знал, что ты со мной временно. Что я никогда не смогу удержать тебя. И все же я хотел.
Чернила местами размазаны, как будто он провел большим пальцем по словам после того, как написал их. Я так и не успела спросить. К тому времени, как я нашла его, он был вне моей досягаемости.
Мое горло сжимается от боли, которая распространяется вниз по груди и в живот. Я помню, как нашла эту записку. Я убирала все, что принадлежало ему, и она выпала. Я читала это в ванной, прижавшись спиной к холодному кафелю, по моему лицу текли слезы.
Я перечитываю слова снова, пока буквы не расплываются, а в горле не становится слишком тесно. Я не могу решить, хочу ли я закричать, или скомкать листок в кулаке, или прижать его к сердцу и никогда не отпускать.
Я думала, ему просто нравилось, как слова сочетаются друг с другом, что он выбирал их за то, как они звучат, за их поэтичность. Подобно тому, как некоторые люди собирают марки или прессованные цветы, просто еще одна прекрасная вещь, которой можно обладать на мгновение, прежде чем она увянет.
Я никогда не понимала, что это были кусочки его самого. Кусочки нас.
И я никогда не знала, что даже тогда, когда я думала, что я просто девочка, сидящая рядом с парнем, который любит слова, он уже говорил мне «прощай».
Мой телефон снова жужжит, на экране высвечивается имя Кэссиди и череда сообщений, которые я не могу заставить себя прочитать. Она, наверное, уже в пути, готовая выломать дверь, если я в ближайшее время не отвечу.
Но прямо сейчас я не могу смотреть в лицо ее вопросам или выражению ее глаз, которое говорит, что она знала, что рано или поздно это произойдет.
Мне нужно двигаться. Мне нужно дышать. Мне нужно выбраться отсюда.
Вскакивая на ноги, я хватаю пальто, выхожу из квартиры и спускаюсь ко входу в здание. Вечерний воздух окутывает меня, прохладный и влажный, предвещающий дождь. Мои руки глубже зарываются в карманы куртки, в то время как ноги машинально выбирают направление. Не имеет значения, куда я иду, лишь бы подальше от этого клочка бумаги, призрака того, кем я была раньше, и невероятной новости о том, что Ронан Оливер вернулся в город.
За исключением того, что это не невозможно, потому что это реально.
Ноги сами несут меня по знакомым тротуарам, мимо витрин магазинов, где все выглядит точно так же, как вчера, как на прошлой неделе, как много лет назад, когда мой мир развалился на части. Одинаковость должна была бы успокаивать, но это не так. Как смеет мир оставаться неизменным, когда все внутри меня кричит?
Мэйн-стрит извивается, пекарня закрывается, теплый свет заливает тротуар. Старый мистер Уилсон подметает перед своим хозяйственным магазином, как делал каждый вечер, когда я была молода. Несколько подростков задерживаются у кинотеатра, их громкий смех разносится по тихой улице, вероятно, они планируют, на какую вечеринку завалиться или на какой парковке потусоваться, пока их кто-нибудь не прогонит.
Потом я вижу его.
Сначала мой мозг отказывается воспринимать то, что говорят мне глаза. Это просто мужчина, идущий с опущенной головой, засунув руки в карманы толстовки. Кто-то, кого я почти узнаю, кто-то, чьи движения затрагивают что-то глубоко в моих костях, клеточную память, которая узнает его задолго до того, как мое сознание догонит меня.
Посадка его плеч, манера ходить, дистанция, которую он сохраняет от окружающего мира, когда идет по тротуару.
Темные волосы падают ему на лоб. Татуировки обвивают шею и исчезают под воротником. Это что-то новенькое. Чернила, покрывающие кожу, на которой раньше не было никаких отметин, за исключением шрамов, которые он никогда бы не объяснил. Мои глаза зацепляются за рисунки, пытаясь понять их с такого расстояния.
Затем он поднимает голову.
И мир перестает дышать.
Мое сердце ударяется о ребра. Раз. Два. Воздух становится густым и с трудом втягивается в легкие. Мое зрение сужается, пока я не вижу только его, освещенного уличным фонарем. Он совсем не похож на мальчика из моих воспоминаний, но я все равно узнаю его.
Он шире, чем я помню. Выглядит тверже, если это вообще возможно, с мускулистыми плечами, а не худощавой гибкостью человека, который выжил, питаясь слишком малым количеством пищи. Этот человек высечен из камня, а не нарисован четкими линиями.
Но глаза. Боже, эти глаза. Я знаю их лучше, чем собственное имя.
Невозможно. Это невозможно.
За исключением того, что это так. Это он.
Ронан.
Мир переворачивается набок. У меня сводит живот. Годы сжимаются между одним вздохом и следующим.
Его шаги замедляются. Его плечи сжимаются. Что-то мелькает на его лице, слишком быстро, чтобы успеть что-то прочесть, прежде чем маска опускается — та осторожная пустота, которую я помню слишком хорошо. Та, который говорит: меня здесь нет.
Все погружается в тишину. Смех подростков затихает. Шум уличного движения приглушается. Даже воздух кажется разреженным, как будто весь кислород был высосан из пространства между нами. Мой пульс стучит в ушах, каждый удар отсчитывает время до чего-то, к чему я не готова.
Мне следует развернуться и уйти. Я должна была бы сделать что угодно, но стоять здесь, пока мое сердце пытается вырваться из груди… Вместо этого я схожу с дорожки.
Логическая часть моего мозга, та, что пережила колледж, построила карьеру и научилась существовать без него, кричит мне, чтобы я остановилась. Оставить это в покое и защитить себя от любого нового ущерба, который это может нанести.
Но мое тело не слушается, и ноги несут меня вперед — мне снова восемнадцать, и я все еще верю, что смогу дотянуться до него, если буду достаточно стараться.
Между нами проезжают машины, каждый раз скрывая его из виду на секунду, и какая-то отдаленная часть меня отмечает, что я должна посмотреть, прежде чем переходить дорогу, и проверить, нет ли пробок. Но я не прекращаю двигаться, потому что другая часть меня боится, что он исчезнет в одну из тех секунд, когда я его не увижу.
