Нахимовцы Кузьмин-Склодовский и Ратт были занозой в заднице училищного начальства. Вадим Ветров не раз выслушивал от офицеров-воспитателей, что у этих двоих на всё и всегда есть собственное мнение, что для военного флота не есть хорошо.

Адмирал Ветров мог бы им ответить, что тут они не совсем правы. И что он сам на пару с лучшим другом, а ныне начальником Учебной базы Балтийского флота и ни много ни мало доктором военных наук капитаном первого ранга Юрой Бодровским тоже всегда отстаивали свои позиции.

- И что на этот раз вы с историком не поделили? - смеялся Ветров, приехав по делам службы в Питер и традиционно забрав мальчишек "кутить". Они сидели в уютном грузинском ресторане. Ребят отпустили на все выходные, что случалось не часто.

- Из-за того, что у него картонное мнение. А на исторические события так смотреть нельзя, - резко выдохнул Игорь.

Алекс дал говорить Кузьмину, сам он тоже боготворил Вадима Ветрова. Но всегда помнил, что членом его семьи не является. Старался без надобности не беспокоить. Да и фамильярное "Вадя" по отношению к адмиралу, хоть и знакомому ему с детства, не позволял. Это дома можно было по старой памяти назвать его просто Вадим. А уж на людях и форме только по имени и отчеству - Вадим Андреевич.

- Выражение какое интересное - картонное мнение... По-твоему, он смотрит на события однобоко?

- По нашему мнению, - глянул Игорь на Алекса, - Расскажи. У тебя точнее по фактам получится, - попросил.

- Дело в том, что капитан третьего ранга Бушуев, как нам показалось, ничего кроме учебника, где про крейсер "Гёбен" только упоминается, и статьи в военно-морской энциклопедии выпуска тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, больше ничего не читал.

- Ааа, "Гёбен". Ясно. Бушуев имел неосторожность нарваться на экспертов. Не в курсе, с кем связывается, - чуть улыбнулся Ветров.

Он знал историю семьи Алекса. А про воспоминания его прапрадеда, служившего именно на "Гёбене", ему мальчишки рассказывали в подробностях.

- У него мышление, как у крота, а не как у историка, - кипятился Алекс, - То, что он говорит даже про адмирала Эбергарда - написано явно британцами. Якобы такие смелые англичане пропустили "Гёбен" к Севастополю, а Эбергард струсил и вёл себя непрофессионально, не открыв огня по крейсеру. Тут нас и прорвало. Виноваты, не смогли молчать. Мой прапрадед, кстати, писал в дневнике, что никак не мог понять, почему русские выбирают в союзников тех, с кем враги не нужны. Не верить фригатенкапитану, служившему старшим офицером на "Гёбене" мы не можем.

- Да, - подхватил Игорь, - потому что потом пошла традиционная песня, что немцы трусы и слабее русских. Что их крейсер смогли выгнать корабли-развалины. Получается, Бушуев сам себе противоречит. Или русские дураки и трусы, или всё-таки именно они заставили "Гёбен" и "Бреслау" гореть.

- Но опять же, - снова заговорил Алекс, - Разве может морской офицер думать, что его враги трусы и идиоты? Разве это не приводило к фатальным ошибкам во многих сражениях? Ведь немцы не были ни трусами, ни дураками. Как бы ни рисовали на них карикатуры. Феликс фон Ратт пишет о подвиге и самопожертвовании унтерофицера с "Гёбена", который задраил переборку и не дал распространиться пожару к крюйткамере (пороховому погребу) . Спас корабль от взрыва. Хотя попадание было в третий каземат, откуда огонь очень быстро пошел.

Мальчишки говорили горячо и взволнованно. Ветров понимал, что у них-то в руках был живой исторический документ. Мало того, писал участник событий, фригатенкапитан, а не штабист с берега. Вадим как никто иной знал, что они там эти умники, ни разу в море не выходившие, могут понаписать в своих отчётах.

- Так предъявил бы ему документ, - Ветров был, конечно, на стороне мальчишек.

- Бушуев не читает по-немецки, - объяснил Игорь, - Алекс ему предлагал убедиться собственными глазами. Но наш историк, кажется, даже горд, что без словаря не знает ни одного иностранного языка. Как так? Он же училище закончил как-то. У тебя же английский, французский и японский.

- Ну, скажем прямо, японским я последний раз пользовался, когда с вашей семьёй знакомился ещё женихом и понравиться пытался. А ты сам сейчас ответил на свой вопрос. Он его закончил "как-то". И грустно, конечно, когда такие берутся учить, а ещё хуже - командовать.

Виктория в очередной раз удивилась, сколько людей в Москве сразу стали им помогать. Во-первых, из Североморска прилетела Катя с младшей дочерью. Её сыновья остались учиться. Туда на помощь улетела мама Ольги - Людмила Викторовна. Во-вторых, решили вопрос со школой. Сначала Вера сходила в шведское посольство. Там была школа. И даже кто-то из знакомых отца Тори работал в торгпредстве и обещал протекцию. Но с Верой разговаривали сухо. Сказали, что мест в школе сейчас нет. Не отказывали прямо, всё-таки Тори - гражданка Швеции. Но и не обещали ничего конкретного. Тогда вмешалась Ольга.

- Вера, Виктория должна учиться. Можно, конечно, перевести её в экстернат и убедить разрешить аттестацию в школе при посольстве. Но скажи честно, ты же не планируешь возвращаться?

- Я - нет. Ты не переживай, мы потом снимем квартиру в Москве. Или уедем в пригород. У меня там от матери осталась двушка. Родня живёт. Но я, если надо, скажу, чтобы съехали.

- Вер, ты не о том думаешь сейчас. Живите спокойно. Но Виктория должна быть занята своими делами. И хорошо бы в компании с ровесниками, пока ты проходишь лечение. Ей и так непросто. Надо занять её время и мозги. Если посольство её не берет, значит, она будет учиться у нас. Там, где мы все работаем. Я, Даша и Кира. У нас отличная школа. Катя её закончила. Дети все приличные. И языки. Просто Виктории, конечно, не будет. Но давай честно, ей сейчас нигде не будет просто. А так хоть под нашим присмотром. И с максимальной лояльностью руководства.

- Оль, скажи... Ты прости, что я спрашиваю... Но всё же... Ты меня не ненавидишь? За Катю... За всё... За эти годы?

Ольга посмотрела на Веру так, как смотрят на неразумных пятиклассников.

- Вер, всё уже случилось. Катя выросла. Я счастлива, что она у меня была все эти годы и что есть сейчас. Она, Андрюша, Саша и Алечка. Я не хочу смотреть назад и вниз. Я хочу смотреть вперёд и вверх. Понимаешь? И сейчас совсем не важно, что мы обе чувствовали много лет назад. Сейчас есть вопросы твоего здоровья. И Тори. Она есть здесь и сейчас. Живая и хрупкая.

Через месяц после их прилёта в Москву Вера стала чувствовать себя заметно лучше. Начала строить планы. И даже неожиданно написала статью по фармокологии, чего не делала уже много лет. И не важно, что не в медицинское, а в научно-популярное издание.

А Тори начала учиться в московской школе. Не самой обыкновенной. С углублённым изучением иностранных языков. Там иностранцами нельзя было никого удивить. В ней учились и дети сотрудников посольств, и те, для кого родители выбрали образование на русском языке.

Каждое утро за ней заезжали Ольга и Соня, забирали с собой. Днем за Тори и Соней приезжала Катя. Бывали дни, когда Виктория оставалась у Кузьминых на ночь. С Соней, которая была на три с половиной года младше, они сразу хорошо ладили. Все вместе они заботились о маленькой Алечке. И Тори приходила в голову мысль, что Катя, она и Соня - три сестры. Пусть не совсем родные.

В школе было поначалу очень страшно. Каждый день Катя развлекала сестру рассказами о том, как она сама впервые туда попала к тем же самым педагогам. Знаний русского благодаря ежедневной практике хватало, чтобы понимать эти рассказы с минимальными Катиными пояснениями. Шведских слов в разговорах сестёр становилось всё меньше. Иногда Виктории казалось, что это русская половина её крови позволяет себе проявиться.