— Скрывать не стану, генерал, европейский концерт скандализирован случившимся в Боснии. Нам нужно приемлемое решение, — с ходу выложил он карты на стол.

В его глазах мелькала непонятная мне тревога, близкая к панике. Я не понимал ее источника — желания и возможностей раздавить австрийскую гадину у меня не было. Еще время не пришло.

— Говорите прямо, мой юный друг: Вена загнана в угол и ищет выход, чтобы сохранить лицо.

— Мы готовы признать новое боснийское государство при условии возврата Далмации, — сразу обозначил позицию Андраши.

— Без портов Боснийское королевство уподобится Сербии, виконт. Рагуза и Котор! Это не обсуждается.

Дьюла радостно сверкнул глазами. Неужели в Вене думают, что я готов дойти до аллей Шенбруннского дворца?

— Я рад, господин Скобелев, встретить в вашем лице реалиста. Твердая почва для переговоров — залог успеха.

Прыткий юноша. Хотите вернуть Сплит без малейшего выстрела? А что ты скажешь на такое?

— Скажите мне откровенно, ваш ответ не покинет стены этой комнаты. Вы в первую очередь мадьяр или подданный императора?

Андраши затаил дыхание, обдумывая, что ответить, и осторожно заговорил лишь через минуту:

— Конечно же, я венгр. Если вы намекаете на Компромисс, детище моего отца, то признаюсь честно: я считаю его предательством национальной идеи.

— О, вы не знаете, насколько правы, — с грустью в голосе сказал я. — Постоянно следовать в немецком фарватере — это обернется для вашей родины неисчислимыми бедами.

Я загрузил голову сына главного русофоба Австро-Венгрии пророчествами, которыми со мной поделился Дядя Вася. Как Венгрия потеряет не только Словакию, Закарпатье и Хорватию, но и населенные этническими мадьярами земли Воеводины и Трансильвании.

— Ваш отец, виконт, надеется спасти нацию с помощью союза с австрийцами, но вместо этого обречет ее на неисчислимые страдания. Война России с Германией столь же неизбежна, как солнце, встающее на востоке. Пока у мадьяров есть время и шанс избежать в ней участия.

Правильно говорили древние: не сотвори себе кумира. Дьюла был настолько ошарашен моим заявлением-пророчеством, что у него перехватило дыхание, и он принялся судорожно хватать ртом воздух. Я налил стакан воды и протянул его молодому венгру — ему, бедняге, еще работать и работать над собой, учиться держать лицо в сложных ситуациях. Явный пробел в воспитании, папаша Андраши-старший, слишком занятый своими интригами, упустил этот момент.

— В боснийском вопросе, — продолжал я его добивать, — мы найдем компромисс. Но что касается остального — прежде всего Хорватии и Военной границы, — вам придется выпутываться самим.

Дьюла осушил стакан и понемногу взял себя в руки:

— Мы договоримся с хорватами, если нам не будут мешать из Вены.

— И не забудьте потребовать передачи Далмации короне Святого Стефана.

— Вена никогда не согласится!

— Как знать, мой юный друг, как знать. Во всяком случае, у Будапешта появится серьезный козырь, который можно разменять на свободу рук в Хорватии и Военной Краине.

Глаза его заблестели, он поставил стакан на поднос, несколько раз звякнув стеклом о стекло.

— Дальнейшие переговоры насчет Боснии вам нужно будет вести с генералом Кундуховым, именно его скупщина в Мостаре избрала временным диктатором. Я же возвращаюсь в Болгарию, меня там ждут друзья. И матушка.

— Генерал, — вздрогнул Дьюла, — я думал, что вы в курсе случившегося. Простите, что мне придется взять на себя роль вестника горя. Заверяю вас: никто ни в Вене, ни в Будапеште к этому непричастен. Мы провели строжайшее расследование, опросили даже родственников расстрелянных вами офицеров в Баня-Луке…

— О чем вы, черт побери⁈

— Откровенность за откровенность, генерал. Ваша мать, Ольга Николаевна, убита неделю назад в Болгарии. Известие об этом всеми тщательно скрывается. Но я не мог промолчать…

— Кто⁈ — еле выдавил я из себя, чувствуя, что сейчас потеряю сознание.

Дядя Вася, я разучился убивать. И, тем более, утратил нюх выслеживать. Навыки охотника в лесах плохо годились в пустынях, из коих я не вылезал последние годы.

— Разберемся, Миша, — успокоил меня внутренний голос. — Молодость вспомню, загоним этого волка.

Речь шла об Узатисе. Об этой пригретой на груди змее. Он ранил меня в самое сердце.

О его виновности, как и о том, что подлый убийца так и не был схвачен, я узнал, когда мы проплывали мимо Царьграда, сделав короткую остановку для пополнения запасов угля и воды. «Мы» — это я и Андраши-младший, любезно предложивший доставить меня в Болгарию на паровой яхте, на которой он прибыл в Дубровник. Дядя Вася попытался возражать — «нет веры австриякам!», — но я отмахнулся. Не знаю, какие нравы будут господствовать через лет сто, но в это веке слово чести еще что-то значит. Более скоростного способа добраться до черноморского побережья, а оттуда в Филиппополь я придумать не мог. Посему положился на благородство молодого венгра и не прогадал.

— Миша, я все понимаю, но вот так взять и все бросить? — пытался меня образумить Дядя Вася, не предпринимая попыток физического вмешательства, когда я отправился на яхту.

Но я был непреклонен, и он смирился. Мать для меня священна, и все на свете, включая Боснию, пусть катится в тартарары! Правда, нашел в себе силы раздать последние указания, да и помощников оставлял с запасом. Без меня дело защиты юного королевства пропасть не должно.

От истории с убийством дурно пахло провокацией. Андраши, когда прознал об Узатисе, спал с лица и начал от меня прятаться в своей каюте. Он знал, что Алексей был связан со штрафуни, и хорошо понимал, что случившаяся трагедия на руку его родине — проще способа убрать меня из Боснии не придумать. Уверять меня в непричастности он уже не мог, но когда я справился с потрясением и смог трезво мыслить, то не мог не задаться вопросом: а не слишком ли все просто? Весь мир тут же подумает на австрийские тайные службы, но в Вене же не дураки сидят, чтобы так подставляться! Но кто тогда посмел направить руку Узатиса? Кто? Или это всего лишь его частная инициатива — месть мне непонятно за что?

— Загоним, Миша, и спросим, языки я развязывать умею, — успокаивал меня Дядя Вася.

Увы, с поспрашивать все было совсем непросто — время уходило, мы могли не успеть перехватить убийцу, и он легко скроется на балканских просторах.

Андраши высадил меня в Месемврии, в этом уютной каменном городке на полуострове с таким количеством древних церквей, что казалось их больше, чем торговых лавок. Отсюда было ближе всего до Филиппополя и меньше волокиты с властями. На прощание молодой граф, облачившись, как на похороны, в черный доломан из муар-антик и в черный же ментик в накидку, снова принялся клясться и божиться в непричастности Австро-Венгрии к случившемуся, но без прежнего огонька. В его глазах поселились растерянность и какой-то затаенный вопрос. Его он не задал из уважения к моему горю или из опасения, что взорвусь, а я не стал выспрашивать — голова была занята предстоящей охотой.

В Месемврии жили исключительно греки, и никто из них не горел желанием отвезти меня внутрь Болгарии. Они боялись, на дорогах было небезопасно. Отношения между бывшими подданными Османской империи в Румелии менялись на глазах. Мне рассказали, что часты случаи нападения осмелевших болгар на турецкие деревни, а грекам откровенно стали намекать, что пора с вещами на выход, в Грецию. Отношения с Сербией ухудшались день ото дня — болгары явно готовились к вооруженному противостоянию, а наши офицеры создавали с нуля их армию и готовили ее к войне. С превеликим трудом я разжился коляской, запряженной убогой клячей, она довезла меня до ближайшего русского гарнизона, охранявшего складочный пункт провианта.