— Хорошо. Завтра же организую. Иван Петрович разработает дизайн клейма, наймём инспекторов, составим инструкции для мастеров.

Он посмотрел на меня с благодарностью:

— Егор Андреевич, спасибо. Если бы не вы, этот хаос продолжался бы. Дети страдали бы.

Я пожал плечами:

— Я просто вовремя заметил. А вы действовали.

Мы пожали друг другу руки.

Вечером я вернулся домой усталый, но удовлетворённый. Машка встретила меня с Сашкой на руках:

— Выглядишь измотанным. Что случилось?

Я рассказал ей о том, как прошел день — о коляске-подделке, о рейде с градоначальником, о новых правилах.

Она слушала, обнимая Сашку:

— Господи… Значит, могли пострадать дети?

— Могли, — кивнул я. — Но мы успели. Теперь будет контроль.

Сашка зевнул, потянулся. Я взял его на руки, качал, глядя в его сонное личико.

— Знаешь, Машенька, — сказал я тихо, — сегодня я понял одну вещь. Недостаточно просто изобрести. Нужно ещё защитить. Защитить людей от тех, кто хочет нажиться на чужих идеях, не думая о последствиях.

Она кивнула:

— Ты прав. И ты это сделал.

Я посмотрел на сына. Он спал, посапывая носиком. Беззащитный, доверчивый.

— Для него, — прошептал я. — Для него и для всех детей. Чтобы они росли в безопасности.

Заводской гул — это музыка, к которой привыкаешь быстро, но в которой фальшивые ноты слышны сразу. Я стоял посреди токарного цеха и слушал. Стучали приводные ремни, шипел сжатый воздух в трубах, визжали резцы, вгрызаясь в металл. Но меня раздражал другой звук — постоянная беготня.

Мальчишки-подмастерья, «заводные», как их тут прозвали, бегали от станка к станку с Т-образными ключами.

— Третий ряд, пятая лампа! Тухнет! — орал мастер цеха.

Паренёк срывался с места, тащил стремянку, лез наверх, крутил ворот, заводя пружину нашей «Лампы тип Б». Это занимало время. Это отвлекало. И, честно говоря, это выглядело глупо.

Мы построили передовой цех с пневматическим приводом от водяной турбины и парового двигателя. У нас станки крутятся силой сжатого воздуха. А освещение мы обеспечиваем пружинами, которые нужно крутить вручную, как часы на Спасской башне.

Я подошёл к крайнему токарному станку, где Фёдор обтачивал заготовку для казенника. Воздух с шипением поступал в цилиндр пневмодвигателя, поршень толкал шатун, маховик крутился, передавая вращение на шпиндель. Мощь. Неутомимая, ровная мощь.

Я поднял голову. Над станком висела лампа. Пружина в ней раскручивалась, молоточки били по кристаллам, давая свет.

«Зачем нам пружина, если у нас есть воздух?» — мысль была настолько простой, что я едва не хлопнул себя по лбу.

В этот момент в цех зашел Григорий.

— Григорий! У меня идея! Гениальная идея! Помнишь, мы с Савелием делали пневмодвигатели для станков? Для токарных, для сверлильных?

— Помню, — кивнул он. — Работают отлично.

— А давай применим их для ламп! — предложил я. — Смотри, — я указал пальцем на вращающийся вал пневмодвигателя станка, а потом на лампу над ним. — Мы тратим время и силы людей на то, чтобы заводить пружины. А у нас под носом крутится вал с дикой силой.

Григорий прищурился, прослеживая направление моего пальца, и его глаза расширились:

— Вы хотите запитать механизм лампы от станка?

— Именно! — я схватил кусок мела и прямо на станине станка начал чертить. — Пружинный блок выбрасываем к чертям. Его будем применять там, где нужна автономность. Оставляем только барабан с кулачками и пьезоэлемент.

— Савелий Кузьмич! — крикнул я, перекрывая шум цеха. — Живо ко мне!

Савелий подошёл, вытирая руки ветошью. Он выглядел как медведь, измазанный в масле. Я пересказал ему свою мысль. Тот, задумавшись и что-то осмыслив, выдал:

— Но вал станка крутится бешено, — задумчиво сказал Савелий, скептически глядя на маховик. — Если мы напрямую подключим барабан лампы, он будет молотить так, что кристаллы в пыль сотрутся за минуту. Там же удары нужны ритмичные, а не пулемётная очередь.

— Верно, — кивнул я. — Поэтому нам нужен редуктор. Понижающая передача. Система шкивов.

Я быстро набросал схему. От основного вала пневмодвигателя делаем отвод — гибкий вал или ременную передачу наверх, к лампе. Вал делает сто оборотов, барабан лампы — один.

— Свет будет гореть только тогда, когда работает станок, — заметил Григорий.

— А зачем станку свет, когда он стоит? — парировал я. — Рабочий пришёл, открыл вентиль подачи воздуха — станок заработал, лампа зажглась. Закрыл вентиль — темнота и тишина. Экономия ресурса кристаллов, экономия газа, никаких «заводных» мальчишек.

Глаза Григория загорелись тем самым инженерным азартом, который я так ценил:

— А ведь верно… И механизм станет проще. Пружины калить не надо, стопоры не нужны. Просто вращение.

— Савелий, — я повернулся к кузнецу. — Сможешь сделать переходник? Шкив на вал двигателя и угловую передачу наверх?

Кузнец почесал бороду, оставляя на ней масляный след:

— Да чего ж не сделать. Червяка выточим, шестерню подгоним. Только надо рассчитать, чтоб не переборщить с оборотами.

— Вот и займитесь. Прямо сейчас. Возьмите этот станок, — я хлопнул по станине, — как экспериментальный. Снимите с лампы пружинный блок. Сделайте привод от воздуха. К вечеру хочу видеть результат.

Работа закипела. Я оставил мастеров колдовать над «паразитным приводом» и направился в соседний пролёт, где разворачивалось наше главное детище — производство нарезных стволов.

Здесь пахло иначе — не горелым маслом, а острой металлической стружкой и эмульсией.

Новые станки для глубокого сверления, созданные по моим чертежам, работали. Это было чудо для 1808 года.

Я подошёл к мастеру Антону Волкову. Он стоял у станка, наблюдая, как длинное спиральное сверло медленно, но неотвратимо уходит в стальную болванку. Сверло было особенным — с каналами для подачи масла под давлением прямо к режущей кромке. Стружка вымывалась, металл не перегревался.

— Как идёт, Антон? — спросил я.

Он вздрогнул, обернулся, расплылся в улыбке:

— Егор Андреевич! Как по маслу, прости Господи. Строгановский металл — сказка. Однородный, без каверн. Сверло не уводит.

Он остановил станок, вытянул сверло, продул канал. Взял калибр — длинный стальной цилиндр — и осторожно ввёл его в ствол. Калибр прошёл плотно, ровно, без затыков.

— Идеально, — констатировал Антон. — Десять стволов за смену. Раньше три дня на один уходило, чтобы так вылизать.

— Нарезы?

— На соседнем участке. Там брат Иван колдует.

Я прошёл к нарезным станкам. Здесь мы использовали копиры — специальные шаблоны, которые заставляли резец внутри ствола делать строго определённый поворот. Четыре широких нареза. Шаг пологий.

Я взял готовый ствол. Тяжёлый, хищный, ещё тёплый. Заглянул в канал. На свету нарезы играли идеальной геометрией. Это уже не мушкет. Это винтовка. Штуцер. Оружие, которое бьёт на триста-четыреста шагов прицельно.

— Сколько готовых? — спросил я Ивана.

— Полсотни лежат, ждут замков, — ответил он. — А с замками, Егор Андреевич, затык.

Я нахмурился:

— Что такое?

— Кристаллов не хватает, — развёл руками Иван. — Пьезоэлементы. Ювелиры в городе не успевают шлифовать. Мы стволы сверлим быстрее, чем они камешки трут.

Это была проблема. Узкое горлышко. Кварц нужно не просто найти, его нужно правильно отшлифовать, сориентировать по осям, чтобы при ударе он давал максимальный разряд. Тульские мастера старались, но их было мало, и работали они по старинке.

— Будет вам кварц, — твёрдо сказал я, хотя сам не был уверен, когда именно. — Делайте стволы в запас. Смазывать густо, в ящики — и на склад. Замки поставим, как только придёт сырьё.

Вернувшись в токарный цех к вечеру, я застал странную картину. Вокруг экспериментального станка собралась толпа. Рабочие, подмастерья, даже писарь цеховой прибежал.